Александр Гарцев – Октябрьский проспект (страница 3)

— Ну и зачем нам эта реконструкция? — Людка сидит напротив, положив локти на стол, и сверлит его взглядом. Брови сведены, на переносице — вертикальная морщинка. — Ты видел их проводку? Я на прошлой неделе заходила в этот ДК, когда у Митьки репетиция была. Там провода как вермишель, всё в скрутках, изолента синяя, жёлтая, какая была. Пожар — через пять минут.

— Видел, — отвечает Сашка. Он наконец-то отрывается от ватмана и смотрит на неё. Осторожно, как на электрическую дугу — ярко и страшно. — Поэтому и надо не просто заменить, а переделать схему. Сделать…

— Дешевле и сердитее? — перебивает Людка, и в её карих глазах вспыхивает ирония.

— Нет, — он качает головой, пальцем ведёт по нарисованным линиям. — Сделать правильнее. Вот здесь, видишь, фаза идёт напрямую к софитам, а заземления нет. Это же опасно. Кто-то дотронется до корпуса — и привет.

Людка наклоняется, смотрит. Волосы её падают на щёки, и она их машинально убирает за ухо. В ухе — маленькая бирюзовая серёжка-гвоздик. Сашка замечает это впервые. И почему-то краснеет. Ведёт плечом — куртка (он её так и не снял, хотя в лаборатории жарко) трещит по швам.

— Ладно, — Людка выпрямляется. — Допустим. И что ты предлагаешь?

— А ты что предлагаешь? — он старается, чтобы голос звучал твёрдо, но получается — есть в нём какая-то умоляющая нота, как у щенка, который просит поиграть.

— Я предлагаю, — она берёт со стола карандаш и начинает чертить прямо поверх схемы, грубо, толстыми линиями, — заменить все кабели на новые, поставить нормальную трёхфазную систему, развести нагрузку. И уложиться в смету. У них там денег — кот наплакал.

— А эстетика? — тихо спрашивает Сашка.

— Что? — она поднимает голову.

— Эстетика, — повторяет он. — Свет — это ведь не только лампочки. Это настроение. Если мы повесим обычные люминесцентные лампы — будет скучно. А если добавить цветные фильтры, поставить регулировку яркости… Для сцены же, понимаешь? Там дети танцуют, спектакли ставят. Им нужен не просто свет, а сказка.

Людка смотрит на него секунду — в глазах удивление, потом раздражение, потом что-то ещё, что она быстро прячет, опуская ресницы.

— Волков, — говорит она медленно, чеканя каждое слово, — ты в каком мире живёшь? Сказка стоит денег. Цветные фильтры — это дополнительная нагрузка на проводку. Регулировка яркости — это диммеры, а они дорогие. Ты предлагаешь им бюджет просрать на эстетику, когда у них крыша течёт?

— У них не крыша течёт, — тихо возражает Сашка. — У них текут человеческие души. Потому что серость вокруг. Потому что даже свет — унылый, как в больнице.

Она молчит. Смотрит на него — тяжело, исподлобья. Потом откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

— Знаешь, что, романтик, — говорит она с какой-то усталой насмешкой, — давай так. Ты покажешь мне, где в твоей сказке деньги, а я подумаю, как не спалить ДК к чёртовой матери. Идёт?

Сашка вздыхает. Его схема — та, что он нарисовал в воображении, с мягким тёплым светом, с лучами, падающими на сцену, как в храме, — меркнет. Остаётся ватман, карандашные линии и её глаза — недоверчивые, усталые, красивые до боли.

— Идёт, — говорит он. И добавляет, неожиданно для самого себя: — Ты очень красивая, когда злишься.

Людка замирает. Брови её сначала взлетают вверх, потом сходятся переносице. Щёки — он это видит, потому что смотрит не отрываясь, — щёки её слегка розовеют. Всего на пару тонов.

— Ты это… — она сглатывает, поправляет воротник свитера, который и так лежит идеально. — Ты это прекрати. Мы работаем.

— Я и работаю, — улыбается Сашка. Совсем чуть-чуть, так, что только уголки губ дрожат. — Изучаю контактную группу.

— Какую ещё группу? — она даже слегка подаётся вперёд.

— Нашу, — говорит он. И тут же пугается собственной смелости, отводит глаза, хватает карандаш и начинает что-то усиленно чертить на полях.

Людка молчит. Потом тихо, так, чтобы никто не услышал — никто, потому что Димон в другом конце класса орёт про какого-то Колю Гоголя, и все смеются, — она почти шёпотом говорит:

— А ты, Волков, оказывается, умеешь быть нахалом.

— Не умею, — бормочет он в ватман. — Это всё нервы.

— Нервы? — она вдруг смеётся. Коротко, отрывисто, как выдох. И тут же накрывает рот ладонью, словно удивилась сама себе. — Ну, смотри. У меня тоже нервы. Я могу и огрызнуться.

— А ты огрызайся, — он поднимает глаза. — Я не боюсь. Я электрик.

Это уже не его слова — это что-то вошедшее в него, какой-то ветер смелости. Людка качает головой — медленно, как маятник, — и в её взгляде, настороженном, колючем, появляется что-то тёплое. Совсем капелька. Как искра в сухой траве.

— Ладно, Волков, — говорит она, выпрямляясь и хватая свой карандаш. — Давай чертить. Только без этих твоих… локонов и взглядов. Мне ещё на работу после пар.

— Какую работу? — он удивлён.

— Не твоё дело, — отрезает она. Но без злости. Просто — ставит стену. Обычную, бетонную, в которой, если прислушаться, есть маленькая щель.

---

В это время в другом конце лаборатории Димон Ковалёв заканчивает свой рассказ и оглядывается. Видит Сашку и Людку, склонившихся над одним ватманом. Сашка что-то показывает пальцем, Людка слушает, наклонив голову. Не возражает. Не спорит. Просто слушает.

— О, смотрите, — громко, на всю аудиторию, объявляет Димон, подмигивая Кузьмину. — Волков нашёл себе контакт. И не с тем проводом, а с Лысенко. Осторожно, Саня, у неё напряжение большое.

Кто-то ржёт. Сашка, не поднимая головы, сжимает карандаш так, что тот угрожающе хрустит.

А Людка медленно поворачивается к Димону. Смотрит на него — спокойно, даже лениво. И говорит голосом, от которого у Ковалёва сползает ухмылка с лица:

— Ковалёв. Закрой рот, пока я тебе туда розетку не вставила. Розетка с заземлением, — и добавляет, уже мягче, но с металлом: — У меня и переходник найдётся.

В лаборатории становится тихо. Так тихо, что слышно, как за окном шуршат шины троллейбуса, поворачивающего с Ленина на Карла Маркса.

Димон сдувается, бормочет: "Ну и шутки у тебя", — и отворачивается.

Людка возвращается к ватману. Натыкается на Сашкин взгляд — в его серых глазах столько благодарности, что ей становится неловко.

— Чего уставился? — ворчит она.

— Ничего, — он улыбается. И добавляет чуть слышно: — Просто ты… умеешь включать тишину.

— Я умею выключать долбоёбов, — поправляет она. И тычет карандашом в схему. — Давай, работаем. Вот здесь у тебя ошибка. И здесь.

Он наклоняется, смотрит, где она показывает, и чувствует запах её волос — горьковатый, с нотами яблока — и от этого у него темнеет в глазах. И сердце, глупое, снова начинает отбивать чечётку где-то под рёбрами.

---

Через полчаса Петрович возвращается, шумно отхлёбывая из мятой кружки. Обходит ряды, останавливается у их парты. Смотрит на ватман — там уже не чистый лист, а густая сеть линий, цифр и пометок, сделанных двумя разными почерками: Сашкиным — аккуратным, каллиграфическим, и Людкиным — резким, летящим, с округлыми буквами.

— Гм, — кряхтит он, поправляя очки. — А вы, гляжу, сработались. Уже спорили?

— Так точно, — Людка кивает, не отрываясь от расчётов. — Он за эстетику, я за безопасность.

— А что в итоге?

— Ничего, — Сашка пожимает плечами. — Будем искать компромисс.

Петрович смотрит на них поверх очков. Взгляд у него — тяжёлый, прожжённый, как у человека, который видел в своей жизни и короткие замыкания, и долгие разлуки, и много чего ещё.

— Компромисс, — повторяет он. — Это хорошо. Компромисс — это когда оба провода встречаются в одной скрутке. Только помните: хорошая скрутка — та, что не искрит. Искра красивая, но пожар от неё — быстрый. А любовь… — он спохватывается, кашляет, — а работа, я хочу сказать, любит надёжность.

Он отходит. Сашка слышит, как Людка выдыхает — шумно, с присвистом.

— Твой Петрович, — шепчет она, — он что, всё понял?

— Не знаю, — честно отвечает Сашка. Он и сам не уверен. Но внутри — в груди, в горле, в кончиках пальцев, которыми он сейчас держит карандаш, — разливается что-то тёплое. Как будто где-то внутри щёлкнул рубильник, и зажёгся свет. Неяркий, пока ещё неяркий. Но уже неугасимый.

Он смотрит на Людку — на её руки, быстро и уверенно чертящие новую линию, на её нахмуренный лоб, на капельку пота на виске.

И думает: "Вот оно. Вот то самое".

Она чувствует его взгляд, поднимает голову. Молчит. Не огрызается. Просто смотрит в ответ — устало, настороженно, и — совсем чуть-чуть — благодарно.

— Работай, Волков, — тихо говорит она.

— Работаю, — отвечает он.

А сам не работает. Сам просто сидит и смотрит, как в её карих глазах, под слоем усталости и брони, зажигается что-то живое. Искра. Одна маленькая искра, которая, если не затушить её вовремя, может разгореться в нечто такое, что не потушит ни армия, ни расстояние, ни годы.

Но об этом он подумает потом. Сейчас — пусть просто горит.

Глава 4. Отказ от контакта

Среда, полдень. Центральный коридор политехнического техникума пустеет — все разбрелись по аудиториям или в столовую, где сегодня, по слухам, дают гороховый суп и запеканку с подгоревшей корочкой. В окна бьёт свет — май уже почти вступил в свои права, и солнце по-настоящему греет, заставляя девушек с бухгалтерского снимать кофты и щеголять в тонких водолазках. На подоконниках кто-то оставил распечатки рефератов, пустую пачку из-под "L&M" и чей-то выпавший клок ваты — похоже, студенты-стоматологи, которые учатся на втором этаже, тренировались на муляжах и не убрали за собой. Пахнет жареными семечками — их лузгают прямо в коридоре, назло вахтёрше тёте Гале, которая уже трижды выходила и кричала: "Я сейчас метлой!". Сашка сидит на подоконнике в дальнем конце, у пожарного щита, листает тетрадь и ничего не видит. В голове — вчерашнее, её голос: "Ты предлагаешь бюджет просрать на эстетику?" И её щёки, розовые, когда он сказал про красоту.