Александр Гарцев – Мы (страница 2)

Ластик оставил дыру. Сквозь неё была видна кухня, где бабушка резала хлеб, не глядя на нож.

На радио сказали, что Союза больше нет. Миша не понял, что это значит. Он думал, «Союз» — это когда все вместе.

А теперь, выходит, не все.

Глава 2. Слово, которого не было

Декабрь 1991. Пермь.

Он проснулся от того, что кто-то плакал. Не всхлипывал — так плачут, когда хотят, чтобы никто не слышал. За стенкой. На кухне.

Миша лежал под одеялом, глядя в потолок. На потолке были трещины. Если долго смотреть, они складывались в карту. Папа говорил: «Это как реки. Видишь, тут Волга, а тут Кама». Миша тогда спросил: «А где мы?» Папа показал на пятно у люстры: «Здесь. Пермь». Это было до того, как папа стал задерживаться.

Сейчас на потолке не было карты. Были просто трещины.

Плач за стенкой стих. Кто-то сказал шёпотом — бабушка: «Лена, возьми себя в руки». Мама ответила — не словами, а тем звуком, который издаёт горло, когда в нём застряло что-то большое и острое.

Миша сел. Ноги сами нашли тапки — серые, вязаные, с помпонами, которые бабушка связала к прошлому Новому году. Помпоны уже не пушистые, закатанные. Он прошёл в коридор.

Кухонная дверь была закрыта. Но за ней — свет. Миша видел щель снизу: полоска жёлтого. И слышал голоса.

— …не говори при нём.

— А когда говорить, Зинаида Петровна? Когда он сам догадается? — мамин голос был чужой. Тонкий, как натянутая нитка. Чуть дёрни — порвётся.

— Догадываться он будет в любом случае. Но ваша задача — объяснить.

— А что объяснять? Что его отец…

— Лена.

Тишина. Долгая. Такая, в которой кто-то не дышит.

Миша стоял босиком на холодном линолеуме. Тапки он снял — не специально, просто забыл надеть. Ступни заледенели. Но он не уходил.

— Он сам ушёл, — сказала мама. Теперь не тонко, а глухо. Как если бы она говорила в подушку. — Я его не выгоняла.

— Я не сужу. Я говорю: Миша должен знать.

— Что он должен знать? Что папа теперь живёт у Сергея? Что он подал на развод? Что мы будем делить комнату в коммуналке, потому что квартиру он хочет продать?

Миша не знал слова «развод». Но он знал слово «делить». В детском саду воспитательница говорила: «Делитесь игрушками». Это значило: отдать другому то, что ты держишь в руках.

А если делить комнату? Или квартиру? Что тогда отдаёшь?

— Елена, — бабушка говорила теперь не шёпотом, а голосом, который не терпит возражений. — Ты мать. И ты должна…

— Я должна? Я всегда должна. Должна была терпеть. Должна была молчать. Должна была делать вид, что мы семья. А теперь я имею право…

— На что ты имеешь право?

— На свою жизнь.

Миша отступил на шаг. Потом ещё на один. Спиной он наткнулся на вешалку, и та заскрипела — старый деревянный скрип, который всегда пугал его по ночам. Сейчас не испугал. Сейчас всё было страшнее, чем скрип.

Он вернулся в комнату, залез под одеяло. Васька, кот, пошевелился, пододвинулся ближе, заурчал. Миша погладил его по голове — шерсть сухая, тёплая, живая.

— Они обещали, — сказал он коту. Тихо-тихо. — Они же обещали.

Кот не ответил.

---

Утром бабушка налила ему манной каши. С комочками. Миша не любил комочки, но сегодня не сказал. Просто ел. Молча.

За окном было серо. Мокрый снег падал и тут же таял. Дворник дядя Вася стоял посреди двора, держа метлу, но не махал ей. Смотрел куда-то вверх — на небо, на провода, на чёрные окна первого этажа, где раньше был магазин, а теперь пустота.

— Миша, — сказала бабушка, садясь напротив. — Папа сегодня не придёт.

Он поднял глаза. Бабушкино лицо было спокойным — спокойным по-особенному. Как у доктора, когда он говорит: «Будет больно, но нужно потерпеть».

— Он вообще теперь будет редко приходить, — добавила бабушка. — Но это не значит, что он тебя не любит.

Миша хотел спросить: «А что это значит?» Но не спросил. Потому что боялся ответа.

Вошла мама. Волосы мокрые — только что мыла голову. Кардиган новый, тёмно-синий. Она не смотрела на Мишу. Смотрела в окно. На двор, на снег, на дядю Васю с метлой.

— Миша, — сказала она. — Мы с папой… расходимся.

Слово «расходимся» было похоже на «разойдёмся». Как в детской игре, когда говорят: «Раз, два, три — разойдись». Только там все расходились, а потом снова сходились.

— Навсегда, — добавила мама, будто прочитала его мысли.

Тишина. За окном закаркала ворона. Каркнула раз, другой, третий. Потом улетела.

Миша взял ложку. Достал комочек каши. Положил обратно в тарелку.

— Ты понял? — спросила мама.

Он кивнул.

Он не понял. Но кивать было легче, чем говорить.

---

Днём пришла тётя Оля из двадцать второй. Соседка. Она принесла хлеб — чёрный, кирпичиком, который давали по карточкам. Бабушка и тётя Оля говорили на кухне, а Миша сидел в комнате, рисовал.

Он рисовал дом. Квадрат, треугольник сверху, окно. Рядом — дерево. На дереве — ворону. Ворона получилась толстая, некрасивая, но Миша её не стёр.

Из кухни долетали слова: «алименты», «раздел имущества», «суд». Миша не знал, что такое «алименты». Ему казалось — это что-то острое, как скальпель в кабинете зубного. «Раздел» он уже слышал. «Имущество» — это, наверное, то, что можно потрогать. Папины чертежи. Мамины книги. Кота Ваську. Его самого — тоже можно потрогать.

Значит, и его будут делить?

Он зажал карандаш так, что тот хрустнул. Грифель сломался.

— Миш, — тётя Оля заглянула в комнату. — Ты как?

Он пожал плечами.

— Молчишь? Ну молчи, молчи. Иногда молчание лучше.

Она ушла. Запах от неё остался — дешёвые духи и табак. Миша подышал этим запахом, потом открыл форточку. Впустил холодный воздух. Ветер донёс запах мокрой земли и бензина.

Скоро зима. Настоящая, с морозом. Папа обещал поставить новые рамы.

Папа теперь не поставит.

Миша взял новый лист. Нарисовал папу. Потом взял ластик — тот самый, который оставлял дыры — и стёр папины глаза.

Оставил лицо пустым, белым, без взгляда.

Потом добавил на листе много маленьких слов, которые слышал сегодня. Он не умел писать — только печатными буквами. Вывел:

АЛИМЕНТЫ

РАЗДЕЛ

СУД