Александр Гарцев – Мы (страница 1)

Александр Гарцев

Мы

Глава 1. Ожидание у окна

Ноябрь 1991. Пермь. Панельная пятиэтажка на левом берегу Камы.

Окно запотело. Миша нарисовал на стекле пальцем человечка — получилось похоже на букву «А» без палочки посередине. Человечек смотрел во двор. Как и сам Миша.

Он сидел на подоконнике, поджав ноги в шерстяных колготках. За окном — ноябрьская темень, которая начинается уже в четыре. Светились три фонаря из семи. Четвертый моргал, будто кому-то подмигивал, а три дальних погасли ещё в прошлом месяце, и дворник дядя Вася сказал, что лампочек теперь «достать нереально».

— Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… — тихо считал Миша.

Он всегда так делал, когда ждал. Ждал, пока мама закончит разговор по телефону. Ждал, пока бабушка допечёт пирог. Ждал, пока папа вернётся с завода.

Сейчас он ждал папу.

Из кухни тянуло пирогами. Бабушка Зинаида Петровна пекла с капустой, потому что Миша любил «хрустящие края». По радио — по старенькому «Спидоле», который стоял на холодильнике, — говорили про свободу.

«…гласность открыла нам глаза, но теперь мы должны учиться жить без иллюзий…»

Миша не понимал, что такое «гласность». Ему казалось, это когда стекло прозрачное, но за ним темно. Как сейчас.

— Восемнадцать, девятнадцать, двадцать…

Он сбился, потому что в подъезде хлопнула дверь. Не парадная — та, что из квартиры этажом ниже. Там жила тётя Рая, которая всегда кричала на своего кота. Кот молчал. Миша думал, что кот, наверное, умеет терпеть.

Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Фонарей больше не было.

— Миша, слезай, — сказала бабушка, заходя в комнату. — Окно холодное.

Она вытерла руки о фартук — белый, в мелкий горошек, который она носила ещё когда мама была маленькой. Бабушка всегда пахла пирогами и старыми книгами. И ещё чуть-чуть — мятой, потому что клала сушёную мяту в чай, даже когда никто не просил.

— Папа придёт? — спросил Миша, не слезая.

Бабушка помолчала. Всего секунду. Но Миша заметил. Он замечал такие вещи: как взрослые останавливаются между словами, будто наступают на что-то хрупкое.

— Папа задерживается, — сказала она. — У них на заводе… собрание.

Миша кивнул. Он знал слово «собрание». Оно означало, что папа придёт поздно, уставший и с папкой, в которой лежат чертежи. Иногда он давал Мише посмотреть. Синие линии, белая бумага, в углу штамп: «Завод им. Дзержинского». Миша думал, что Дзержинский — это кто-то вроде Деда Мороза, только без бороды.

— А мама?

— Мама скоро вернётся. Из редакции.

Редакция — это тоже такое слово, которое означало «долго». Мама всегда уходила утром и возвращалась, когда уже темнело. Приносила свёрнутые газеты, пахнущие типографской краской — терпко и чуть сладко, как земля после дождя. Последнее время она часто говорила: «Свобода слова — это главное, Миша». Он не понимал, почему слова могут быть несвободными. Слова же не сидят в клетке.

— Иди пить чай, — сказала бабушка. — С малиновым вареньем.

Миша слез. Шерстяные колготки оставили на подоконнике влажный след — от того, что он дышал на стекло, рисуя человечков.

---

Вечером они сидели на кухне. Бабушка налила чай в кружку с треснувшим оленем — Мишину любимую. На хлебнице лежала «Докторская» колбаса, нарезанная тонкими кружочками. Мама называла их «колёсиками». Папа называл «прокладками» и смеялся, но Миша не понимал шутки. Ему нравилось «колёсики».

— Бабуль, а почему папа не позвонил?

— Занят, Мишенька.

— А у них телефон есть?

— Есть. Но… — бабушка помешала чай в своей кружке, старомодной, с подстаканником, который она привезла из Ленинграда ещё при жизни деда. — Сейчас на заводе не до звонков.

Миша хотел спросить, почему «не до звонков», когда до звонков всегда должно быть «до», но в прихожей щёлкнул замок.

Он соскочил с табуретки быстрее, чем бабушка успела сказать «осторожно». Босиком — туфельки сбросил ещё в коридоре, когда входили с бабушкой с прогулки, — побежал на звук.

Мама стояла у вешалки, стягивая перчатку зубами. Вязаный кардиган, тёмные волосы растрепаны, на щеке — красное пятно от мороза. От неё пахло улицей и ещё чем-то чужим, газетным.

— Мам!

— Миша, родной, — она наклонилась, поцеловала в макушку. Волосы у неё были холодные, и Миша вздрогнул. — Ты не спишь ещё?

— Жду папу.

Мама замерла. Так же, как бабушка днём. Только дольше. И глаза у неё стали другие — не тёплые, как обычно, а будто запертые.

— Папа… — она выпрямилась, повесила пальто на плечики. Пальто было новое, чёрное, с большими пуговицами. Миша его раньше не видел. — Папа, наверное, придёт поздно.

— Бабушка говорила.

— Вот видишь.

Мама прошла на кухню. Миша — за ней. Бабушка молча подвинула стул. Мама села, взяла кружку, но пить не стала. Только смотрела в окно — на то, что было за стеклом: темнота, мокрый снег, и где-то там, на заводе, папа.

— Лена, — тихо сказала бабушка. — Ты бы поела.

— Не хочу.

— А надо.

— Зинаида Петровна, не начинайте.

Так. Если мама называла бабушку по имени-отчеству — значит, боялась, что та скажет что-то, чего мама не хотела слышать. Миша знал это правило.

— Я не начинаю. Я заканчиваю. — Бабушка встала, поставила перед мамой тарелку с пирогом. — Детям нужен режим. И тебе тоже.

— Миша, иди чистить зубы, — сказала мама, не глядя на сына.

— Но я ещё не пил чай…

— Иди, — голос мамы дрогнул. Только чуть-чуть. Но Миша услышал.

Он сполз с табурета. Пошёл в ванную. Зубы чистил долго, потом пил воду из-под крана, хотя нельзя было. Потом вернулся в коридор и сел на пуфик — облезлый, коричневый, который дед называл «оттоманка».

Из кухни доносились голоса. Не слова — только музыка речи. Миша разбирал интонации: мамина — резкая, как расчёска, бабушкина — ровная, как лист бумаги. И то, что между ними, — пустота. Как в фонаре, который перегорел.

Он подошёл к окну в коридоре. Оно выходило на лестничную клетку. Там было темно — лампочка перегорела ещё в октябре. Жёлтый свет пробивался только снизу, от первого этажа.

Миша прижался щекой к стеклу. Холодное.

— А они обещали, — прошептал он сам себе.

Но что обещали? Кто обещал?

Он уже не помнил.

Утром он проснулся от того, что в квартире было тихо. Слишком тихо. Обычно папа вставал в шесть, гремел кружками, брился электробритвой, которая жужжала как шмель. Сейчас — ничего.

Миша вылез из-под одеяла. Кот Васька, спавший в ногах, недовольно мяукнул. Миша прошлёпал в комнату родителей.

Дверь была приоткрыта. Он заглянул.

Папина кровать — пустая. Простыня натянута, подушка взбита. Так заправляют, когда кровати никто не касался.

— Он не пришёл, — сказал Миша в пустоту.

Никто не ответил.

В тот день он впервые нарисовал семью — всех троих: папу, маму и себя. Но папу нарисовал отдельно, за тонкой линией, которую сам назвал «речка». А потом взял ластик и стёр линию.