Александр Гарцев – Мы (страница 4)
— Я не говорил…
— Ты сказал «без истерик». Значит, я истеричка.
— Лена, прекрати.
— Саша, — это бабушка. — Давайте о Мише. Не о себе.
Снова тишина. Теперь другая — виноватая. Миша представил, что она похожа на тряпку, которой вытирают пол. Серая, мокрая, липнет к рукам.
— Я не буду против, — медленно сказал папа, — если он останется с тобой.
— Не будешь против? — мама засмеялась. Злым смехом, которого Миша никогда не слышал. — Спасибо, Андрей. Ваше благородие.
— А что ты хочешь? Чтобы я сказал: «Я забираю сына»? Так ты не отдашь.
— Не отдам.
— Вот видишь. Поэтому — пусть будет, как решит суд.
— Суд решит, что ребёнку нужна мать.
— Нужен и отец, — сказала бабушка. — Не надо калечить.
Миша закрыл уши ладонями. Но ладони не спасали. Слова всё равно проходили — сквозь кожу, сквозь кости, сквозь то место внутри, где раньше жил смех.
---
В комнату зашёл папа. Осторожно, как в чужую квартиру. Оглядел полки, рисунки на стенах, кота на подоконнике.
— Миша, — папа сел на край кровати. — Поговорим?
Миша сидел за столом. Перед ним — чистый лист. Коробка с карандашами. Он взял синий.
— Ты ведь знаешь, что я тебя люблю?
Миша нарисовал линию. Прямую, как рельс.
— И мама тебя любит.
Вторая линия. Параллельная.
— Просто мы больше не можем жить вместе. Так бывает.
Миша начал рисовать третью линию, но она получилась кривой. Он стёр. Нарисовал снова.
— Ты меня слышишь, сынок?
Папа положил руку на Мишино плечо. Тёплая, тяжёлая. Раньше эта рука подбрасывала его до потолка. Раньше эта рука учила завязывать шнурки. Сейчас она просто лежала. Чужая.
Миша поднял глаза. Посмотрел на папу. Долго. Так, что папа не выдержал — отвёл взгляд.
— Всё решит логика, — сказал папа, скорее себе, чем Мише. — Так будет проще для всех. Ты поймёшь, когда вырастешь.
Потом встал и вышел.
Миша остался сидеть. Смотрел на две синие линии. Потом взял красный карандаш и нарисовал между ними маленькую фигурку. Себя.
Он стоял между линиями. Без рук. Без ног. Просто точка.
---
Вечером пришла мама. Она плакала — не при Мише, но он видел красные глаза.
— Мишенька, — она обняла его, прижала к себе. Пахло от неё чужим — той самой свободой, о которой она говорила. — Это мой выбор. Я имею право быть счастливой. Ты понимаешь?
Он не понимал. Он знал только, что раньше они были вместе. А теперь папа спит где-то у Сергея, а мама спит одна и плачет по ночам. И он, Миша, спит с открытыми глазами, потому что боится закрыть — вдруг проснёшься, а никого нет.
— Мама, — попытался сказать он.
Ничего не вышло.
— Что, родной?
Он открыл рот. Язык двигался. Губы складывались в букву «м». Воздух выходил тёплый, влажный.
Звука не было.
— Ты что-то хочешь сказать? — мама всматривалась в его лицо.
Миша мотнул головой. Спрятал лицо у неё в плече. Чтобы не видела, что он открывает рот — и не слышит себя.
---
Поздно вечером бабушка застала его за рисованием. Он рисовал семью. Всех троих. Папу — слева, маму — справа, себя — посередине. Взял карандаш, обвёл всех одной линией — большой круг, как дом. Потом задумался.
Потом взял ластик и начал стирать папу.
Сначала плечо. Потом руку. Потом лицо.
Ластик был жёсткий, старый — от карандаша «Конструктор», который папа принёс с завода. Он оставлял тёмные разводы. Миша тёр до тех пор, пока бумага не истончилась, не порвалась.
В том месте, где был папа, осталась дыра.
— Миша, — тихо сказала бабушка. — Не надо так.
Он не слушал. Смотрел на дыру. Сквозь неё была видна скатерть — клетчатая, с выцветшими розами.
— Долг — не слово, а поступок, — бабушка положила руку ему на плечо. — Ты ещё маленький, но запомни: взрослые тоже ошибаются.
Миша поднял на неё глаза.
— А они обещали, — прошептали его губы.
Без звука. Только артикуляция. Но бабушка поняла.
— Обещали, — согласилась она. — И теперь им отвечать. Не тебе.
В коридоре хлопнула дверь. Папа уходил. Мама стояла у окна в кухне, смотрела на тёмный двор. Бабушка пошла мыть посуду.
Миша остался один.
Он взял листок с дырой, сложил его треугольником — как самолётик, который папа учил делать. Кинул в сторону окна. Самолётик не полетел. Упал на пол, расправился, и дыра смотрела в потолок.
Как открытый рот, который не может сказать ни звука.
---
Ночью бабушка зажгла свечу на кухне. Не от безысходности — по привычке. В её возрасте свечи помогали думать. Она перебирала старые фотографии: вот Миша в роддоме, вот Лена на свадьбе, вот Андрей с дипломом. Все улыбаются. Все были счастливы.
— Сердце не обманешь, — сказала она в пустоту. — И совесть тоже.
За стенкой закашлялся Миша. Сухо, надрывно. Бабушка хотела встать, налить тёплого молока. Но не встала. Потому что поняла: молоко не лечит то, что болит у этого ребёнка.
А вылечить может только правда. И время. И чудо.
Чуда пока не было.