Александр Гарцев – Короткометражка (страница 1)
Александр Гарцев
Короткометражка
Глава 1. Ботаник с Василеостровской
Комната Коли Стеклова на пятнадцатом этаже панельной башни на улице Кораблестроителей пахла канифолью, старой пылью и отчаянием. Отчаяние, впрочем, было не настоящим, метафизическим, а скорее бытовым — оно исходило от стопки немытой посуды на системном блоке и майки, висящей на абажуре уже третью неделю.
Николай, двадцати двух лет от роду, роста сто семьдесят пять сантиметров, веса шестьдесят два килограмма (в мокром виде и с энциклопедией), сидел за столом и паял что-то невообразимое. Транзисторы, микросхемы и кусачки образовывали хаотичный пейзаж, напоминающий карту боевых действий после артобстрела. На Коле были шерстяные носки с оленями (бабушка связала, куда деваться), клетчатые штаны, которые носили ещё в девяносто девятом все, кто хотел казаться модным, но безнадёжно опоздали, и тот самый свитер.
О, этот свитер заслуживал отдельной главы. Или даже диссертации. Толстый, серый, с высоким воротом, местами заштопанный, он пережил перестройку, дефолт, двух президентов и трех котов. Свитер был настолько бабушкиным, что, надевая его, Коля мысленно слышал голос Варвары Сергеевны: «Не смей стирать в машине, положи в тазик с кондиционером, бестолочь». Он, разумеется, стирал в машине.
А на носу его покоились те самые очки. Пластмассовая оправа цвета «унылый беж», которая была в моде где-то в 1987 году, когда её покупали для Варвары Сергеевны, потому что у неё «глаза устают от чертежей». С тех пор оправа смотрела на мир сквозь трещинку на левой дужке, замотанную синей изолентой. Это был стиль. Стиль «Пофиг».
И прыщи. Многочисленные, разнокалиберные, расположенные стратегически на лбу, подбородке и левой щеке. Они напоминали карту звёздного неба, где каждая звезда была колонией золотистого стафилококка. Коля лечил их чистотелом, болтушкой из аптеки и молитвами. Ничего не помогало.
— Готово, — прошептал он и отложил паяльник.
Собранное устройство представляло собой нечто среднее между детектором лжи и лампой настроения. Когда Коля подносил к нему руку, загорался синий светодиод. Если он думал о чём-то грустном — светодиод моргал красным. Сейчас он думал об экзамене по функциональному анализу, и красный горел ровно.
— Дай угадаю, ты спаял прибор для измерения собственной тоски? — раздался голос от двери.
Коля подпрыгнул. Паяльник выпал из руки и прожиг новую дыру в клеёнке.
— Тёма? Ты как… ты почему не позвонил?
Артемий Радужный стоял на пороге комнаты, как с картинки чужой, более прекрасной жизни. На нём были белые кроссовки с синими полосками (последний писк, таких в Петербурге было три пары), узкие чёрные джинсы, стоившие как полстипендии Коли, и оливковая парка, по виду неубиваемая, на самом деле из коллекции малоизвестного датского бренда, о котором Коля узнал бы, если бы выходил из дома чаще раза в неделю.
Тёма был улыбчив, свеж, от него пахло дорогим кофе, сандалом и лёгким презрением ко всему, что дешевле двух тысяч рублей за единицу товара. Волосы его были уложены в сложную конструкцию, похожую на бунтующий вьюнок, но бунт был строго дозированным, как гомеопатическое лекарство.
— Зачем звонить, если можно войти, — Тёма изящно обошёл стопку книг и плюхнулся на кровать. — Бабуля открыла. Сказала: «Николай в своей норе снова портит воздух». Как жизнь, брат?
— Нормально, — Коля машинально поправил очки. — Вот, датчик настроения собрал.
— Датчик? — Тёма взял устройство, повертел. — Синий — это хорошее настроение?
— Синий — это нейтральное. Красный — грусть. Жёлтый — радость, но жёлтый диод сгорел, так что радость не фиксируется.
— Жестоко, — Тёма покачал головой. — Даже твоя электроника знает, что радоваться тебе нечему.
Он отложил датчик и пристально посмотрел на Колю. Очень пристально. С прищуром. Так смотрят врачи-хирурги перед сложной ампутацией.
— Что? — Коля покраснел. Прыщи на покрасневшей коже стали похожи на вишни в супе.
— Слушай, Колян. Мы с тобой вместе с садика. Двадцать лет. Я тебя люблю, ты меня терпишь. Но посмотри на себя.
— Я и так смотрю. В зеркало иногда.
— Ты на улицу выходил на этой неделе?
— Я вчера выходил, в магазин за гречкой. И в универ. Там тоже улица, между корпусами.
— Прыщи, — Тёма загнул палец. — Очки. — Загнул второй. — Свитер, достойный погребения вместе с фараоном. — Третий палец. — И полное отсутствие женского внимания.
— Я не замечал, — соврал Коля. Он замечал. Каждый день. Каждый раз, когда в коридоре универа мимо проходила девушка и смотрела сквозь него, как сквозь витрину закрытого магазина.
— Не замечал он, — Тёма встал и прошёлся по комнате, как генерал перед строем. — Коля. Нам сколько?
— Двадцать два.
— Двадцать два! В этом возрасте нормальные люди уже успевают разбить пару сердец, наделать глупостей и получить пару шрамов на душе. А ты? У тебя был роман с паяльником и с гречкой. Бабушка сказала, ты в прошлом месяце приглашал девушку из потока на чай. Она пришла?
— Пришла, — буркнул Коля.
— И?
— И увидела мой свитер. Спросила, это я на рыбалку собираюсь. Потом увидела датчик настроения. Сказала, что это кринж. Ушла через двенадцать минут, даже гречку не доела.
Тёма схватился за голову. В его исполнении этот жест выглядел театрально и красиво, как в немецком экспрессионистском кино.
— Коля. Друг. Ты понимаешь, что мы на грани точки невозврата? Ещё год, и ты будешь тот чудак, который сидит в своей берлоге с платами и вяжет варежки крючком на старости лет.
— Я не умею вязать крючком.
— Научишься. От безнадёги.
Коля вздохнул. Красный светодиод на датчике замигал.
— И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю, — Тёма подошёл вплотную и положил руку на плечо другу, — Операцию. Полную перезагрузку. Ты будешь не просто Колей. Ты будешь Колей версией 2.0. С новым интерфейсом, обновлённой прошивкой и привлекательным дизайном. Понял аналогию, техник?
— Понял. Но я как-то привык к версии 1.0.
— Привык? Ты прыщавый, нескладный, носишь очки покойного дедушки, которого у тебя никогда не было, потому что это очки бабушки, и у тебя даже радости в электронном виде нет, потому что жёлтый диод сгорел! Тебе не привыкать надо, тебя лечить!
Коля молчал. Он посмотрел на свои руки. Тонкие, бледные пальцы, следы от ожогов паяльником, под ногтями — флюс. Такие руки годятся только для того, чтобы делать лабораторные работы и собирать приборы, которые никому не нужны. Даже ему самому, по правде говоря, не очень нужны.
А потом он вспомнил Еву. Эту девушку-курьера в пуховике, которую иногда видел из окна автобуса. Как она сидит на лавочке у дома, жуёт яблоко и читает книгу. Как однажды она посмотрела на него — мельком, равнодушно, но он тогда почему-то подумал: «А вдруг?» Потом он, конечно, подумал: «Куда тебе, Стеклов. Ты даже паяльник не можешь удержать в руках, когда на тебя смотрят».
— Ладно, — сказал Коля. — Что за операция?
Тёма улыбнулся. Улыбка его была широкая, предвкушающая, похожая на оскал кота, который нашёл мышку, но не хочет есть, а хочет сначала поиграть.
— Операция называется «Дефлорация счастливого детства». Название рабочее, я ещё думаю над брендингом. Начнём с малого. Завтра в девять утра. Ты, я и салон красоты.
— Салон? — Коля поперхнулся воздухом. — Я в жизни в салоне не был.
— Заметно. Поэтому идём. Будут кремы, массажи, баночки, скляночки. Твои прыщи исчезнут, как сон, как дым, как последняя надежда старости на что-то хорошее.
— А если не исчезнут?
— Исчезнут, — Тёма достал телефон, пролистал контакты, ткнул пальцем. — Владик, привет. Это Тёма. Да, тот самый. Слушай, есть клиент. Тяжёлый случай. Завтра в девять? Спасибо, красавчик. Да, кофе привезу.
Он убрал телефон.
— Всё, решено. И не вздумай отмазываться.
Коля открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «а давай через неделю» или «у меня лабу сдавать», но не успел. В дверь заглянула бабушка Варвара Сергеевна — маленькая, сухонькая, в халате, с идеально ровной спиной, которую не согнули даже семьдесят восемь лет жизни.
— Николай, — сказала она ледяным тоном профессора сопромата, ставящим в ступор третьекурсников. — Твой друг прав. Хватит киснуть. Я, знаешь, в твои годы такие жеребцы вокруг меня ходили, что ноги подкашивались. А ты даже с девушкой поговорить нормально не можешь. Иди, приведи себя в порядок. Хотя бы прыщи убери, смотреть тошно.
— Бабуль, — простонал Коля.
— Никаких «бабуль». Варвара Сергеевна для тебя, если ты так бездарно прожигаешь молодость. И сними этот свитер. Он уже пережил трёх котов. Коты были хорошие, но свитер пора на тряпки.
Тёма заржал. Коля снял свитер и остался в майке. Красный диод на датчике настроения загорелся с максимальной яркостью.
— Завтра в девять, — повторил Тёма и хлопнул друга по плечу. — Ты ещё спасибо мне скажешь.
Он вышел из комнаты. Из коридора донеслось прощальное: «Варвара Сергеевна, вы богиня!»
Бабушка крякнула, поправила очки — те самые, точно такие же, как у Коли, только без изоленты — и вышла.
Коля остался один. Перед ним лежал паяльник, допаянная схема мигала красным. Он посмотрел на отражение в тёмном экране телефона. Прыщи, очки, худые плечи.
— Ну и зачем всё это? — спросил он у тишины.
Тишина не ответила. Только ливень за окном на Васильевском острове начал свою вечную петербургскую песню — монотонную, холодную и такую привычную, что от неё хотелось зарыться в бабушкин свитер и никогда не вылезать.