Александр Гарцев – Короткометражка (страница 3)

— Науку целовать не надо, — вздохнула Лисса. — Ладно, это дело поправимое. Главное — сначала убрать прыщи. Целоваться с такой кожей — это как наждачной бумагой.

В этот момент дверь открылась.

— Артемий, дорогой! — раздался голос, похожий на масло, которое льют на сковородку. — А это ваш пациент? О боже.

В дверях стоял мужчина лет тридцати пяти, с усами, которые могли бы служить отдельной достопримечательностью Петербурга. Усы были густые, подкрученные, цвета воронова крыла, и они росли так, будто собирались покинуть лицо хозяина и начать свою независимую жизнь. Сам Владик был гладко выбрит (кроме усов), в белом халате, и от него пахло чем-то химическим, но приятным — как от хорошего пластилина.

— О боже, — повторил Владик, подходя к Коле и беря его за подбородок двумя пальцами. Он повернул голову Коли влево, потом вправо. — Какая запущенность. Какая красота запущенности. Вы знаете, Николай, ваша кожа — это арт-объект. Каждый прыщ — это маленький бунт против общества потребления.

— Я не бунтую, — пробормотал Коля, чувствуя себя музейным экспонатом.

— Бунтуете, ещё как. Но ничего. Мы всё исправим. Проходите в кабинет.

Коля покорно встал и, бросив тоскливый взгляд на Тёму (который в ответ показал большой палец), отправился навстречу своей судьбе.

Кабинет был белым, как операционная, и таким же пугающим. Коля лёг на кушетку, и Владик начал колдовать: кремы, маски, какие-то приборы, которые гудели и щёлкали, как навигационная система старого самолёта.

— Расслабьтесь, — мурлыкал Владик. — Подумайте о чём-нибудь приятном. О море. О космосе. О теореме Ферма.

— Вы знаете теорему Ферма? — удивился Коля.

— Конечно. Я кандидат физико-математических наук. Ушёл в косметологию в тридцать три, когда понял, что математика не кормит, а лицо — кормит. И знаете, Николай, между квантовой физикой и кожей больше общего, чем вы думаете.

— Да ну?

— Представьте себе. Электроны прыгают с орбиты на орбиту — это как ваши прыщи. Они появляются, исчезают, переходят в другое состояние. А наша задача — стабилизировать систему. Я сейчас наношу на вас состав с ретиноидами. Это как сильный ядерный синтез. Лицо будет гореть, краснеть, но потом — чистота и порядок.

Коля слушал и почти успокоился. Почти. Потому что через тридцать секунд лицо действительно начало гореть. Как будто на него положили утюг.

— Ай, — сказал он.

— Терпите. Наука требует жертв.

— Какая наука? Вы сами сказали, что ушли из науки.

— Косметология — тоже наука. Наука о том, как сделать из кусмыша принца.

Процесс длился час. Коля лежал, закрыв глаза, и представлял свою кожу в виде поля битвы. На этом поле шли ожесточённые бои между кремами и бактериями. Побеждали кремы. По крайней мере, боль постепенно утихала.

— Всё, — сказал Владик, снимая перчатки. — Можете посмотреть.

Коля подошёл к зеркалу. Его лицо было... красным. Алым. Мокрым. И блестело так, будто его намазали рыбьим жиром и лаком одновременно. Прыщи никуда не делись, но они стали меньше и как будто пристыженными.

— Это только первый сеанс, — пояснил Владик. — Через неделю повторим. И так раз пять. К концу курса вы не узнаете себя. А теперь — вон. У меня запись.

Коля вышел из кабинета в приёмную, где Тёма и Лисса пили кофе из пластиковых стаканчиков.

— Ну как? — спросил Тёма, поднимая голову.

— Посмотрите, — Коля развёл руками.

Лисса присвистнула.

— Вау. Ты похож на пришельца. Красного, блестящего пришельца, которого засосало в портал.

— Спасибо, — в который раз за сегодня сказал Коля. — Я польщён.

— Это не комплимент, — напомнила Лисса.

— Я помню.

Они вышли из салона. На улице моросил дождь, типичный петербургский — не сильный, но такой, который пробирает до костей. Коля поднял лицо вверх. Капли падали на горящую кожу и шипели — по крайней мере, ему так казалось.

— Ну что, боец, — Тёма обнял его за плечи. — Первый шаг сделан. Осталось ещё сто. И ты станешь человеком.

— А кто я сейчас?

— Сейчас ты — материал. Сырьё. Но мы тебя обработаем. Станешь конфеткой.

— Я не хочу быть конфеткой.

— А кем ты хочешь быть?

Коля промолчал. Он посмотрел на проспект, на мокрые тротуары, на людей, которые куда-то бежали в своих куртках и зонтах. Где-то среди них была та девушка. Девушка-курьер в пуховике. Которая сидела на лавочке и читала книги. Которая никуда не бежала.

«А что, если я смогу?» — подумал Коля. И тут же одёрнул себя: «Смогу что? Быть собой? Или быть кем-то другим?»

Он так и не ответил.

Дождь усилился.

Глава 3. Салон «Империал» и массажист Владик

Середина мая. Петербург. Василеостровский район. Улица Нахимова, дом 7, салон красоты «Империал». Время — десять утра, но за окнами такая густая облачность, будто кто-то накрыл город мокрым одеялом. Дождь не идёт, но воздух настолько влажный, что кажется: сделай шаг — и утонешь. Часы на смартфоне Коли показывают +7 градусов, хотя по календарю почти лето. Петербургская весна — лучшая реклама осени.

Интерьер салона напоминал Коле операционную, если бы операционные оформляли дизайнеры, которым заплатили много денег и сказали: «Сделайте красиво, но чтобы и стерильно, и чтобы пахло деньгами». Стены цвета слоновой кости, на полу — плитка под мрамор, в углу — кофемашина, которую Коля видел только в рекламе «Делонги». На журнальном столике вместо глянца лежал каталог «Косметология 2.0 — Взгляд в будущее» и почему-то книга стихов Бродского. Коля пролистал — открылось на «Ниоткуда с любовью». Подумал: «Иронично».

Владик сегодня был в чёрной водолазке и белых брюках. Усы подкручены с особой тщательностью — они торчали в стороны, как антенны спутниковой тарелки.

— Николай, раздевайтесь до пояса, — скомандовал он, хлопая в ладоши. — Сегодня будем работать комплексно. Не только лицо, но и зона декольте. Вы, я смотрю, сутулитесь. Это даёт застои в лимфотоке. А застои — это прыщи. Теория всего проста: всё, что застаивается, начинает гнить. И в жизни, и на лице.

— Вы философ, — заметил Коля, стягивая свитер (сегодня он надел тот самый, бабушкин — назло Тёме, который остался в приёмной с Лиссой).

— Я реалист. Ложитесь.

Коля лёг на кушетку, покрытую одноразовой простыней, шуршащей как фантик от конфеты. Сверху зажёгся яркий свет, и он зажмурился. В динамиках играла музыка — что-то электронное, с ритмом, похожим на сердцебиение загнанного зверька.

— Итак, — Владик надел перчатки и начал водить по лицу Коли какой-то палочкой с насадкой. — Как прошла неделя? Кожа привыкала к ретиноидам? Шелушилась?

— Как берёза весной, — признался Коля. — Я на лекции сидел, а с меня сыпалось. Сосед по парте спросил, не перхоть ли это.

— Прекрасно. Это отмирают старые клетки. Как старый мир отмирает под натиском нового. У вас, я смотрю, склонность к рефлексии?

— Есть немного.

— Это хорошо. Рефлексирующие люди лучше переносят боль. А боль будет.

Владик достал аппарат, похожий на маленький пылесос, и приставил к щеке Коли. Тот дёрнулся.

— Что это?

— Ультразвуковая чистка. Выковыриваем чёрные точки. Не бойтесь, я аккуратно.

Аппарат загудел, и Коля почувствовал, как что-то высасывают из его пор с противным звуком, похожим на чавканье. Больно не было, но ощущение было такое, будто по лицу ползает холодная улитка.

— Вы на самом деле кандидат наук? — спросил Коля, чтобы отвлечься.

— Кандидат. Защитился в двадцать шесть по кафедре математической физики. Специализация — теория струн. А вы, я смотрю, на матмехе?

— Угу. Третий курс. Дискретная математика.

— Прекрасный предмет. Дискретность — это про нас, кстати. — Владик отставил аппарат и начал втирать в лицо Коли что-то холодное и пахучее. — Вот вы, Николай, дискретны. Прыщи — это такие дискретные точки воспаления. Их можно посчитать, локализовать, удалить. А вот, например, Тёма — он непрерывен. У него гладкая функция, ни одного разрыва. Везде дифференцируем.

— Вы Тёму тоже обрабатывали?

— А как же. Тёма — мой постоянный клиент. Он приходит раз в месяц на поддерживающую терапию. Без неё его кожа тоже, знаете, бунтует. Просто бунтует тихо, внутри. А ваша — громко.

Владик переключился на подбородок. Коля лежал с закрытыми глазами и думал о теории струн. Он представлял, что его прыщи — это калибровочные бозоны, которые отвечают за взаимодействие его лица с окружающей средой. Взаимодействие, прямо скажем, было слабым. Как слабое ядерное. Только ядерное хоть как-то склеивает кварки, а его лицо никого не склеивало, только отталкивало.