Александр Гарцев – Картофельный стройотряд (страница 1)
Александр Гарцев
Картофельный стройотряд
Глава 1
— Дорога железная
Я с жадностью всматривался в пейзажи, проносящиеся мимо...
(Из черновиков В. Королёва)
Общага на Гражданке пахла борщом, мазутом и свободой. Этот запах Славик Королёв улавливал всякий раз, когда, придержав тяжёлую дверь с пружиной, входил в вестибюль. Свобода пахла не так, как он себе представлял: резче, с кисловатой ноткой портянок из прачечной и дешёвого табака «Прима». Но это была его свобода. Двадцать квадратных метров на четверых, скрипучие кровати с сетками, тумбочка, где тесно соседствовали конспекты по сопромату и пачка сдобных сухарей, и окно, выходящее на серую стену соседнего общежития.
Славик — Вячеслав Игоревич Королёв, студент третьего курса технологического факультета, высокий, худощавый, в очках в тонкой металлической оправе — считал себя человеком, наконец-то начавшим настоящую жизнь. Первый курс был временем детского ада: он боялся экзаменов, преподавателей, старосты (пожилой дамы с усами и принципами), даже автомата с газировкой на первом этаже. На втором — привык. А на третьем понял: он взрослый. Серьёзно. До девятнадцать лет, он сдал все хвосты, освоил стирку (кипячение белых носков, увы, прошло неудачно, но тёмные вещи он доверил Витьке), и даже научился готовить макароны с тушёнкой. Три ингредиента, никакой магии.
— Сла-а-авик! — дверь распахнулась от пинка, и в комнату влетел Витька Кондратьев, именуемый в узких кругах «Кондратом». Широкоплечий, короткая стрижка, шрам над бровью — трофей подростковой драки, о которой он рассказывал тремя разными способами, каждый раз героичнее. — Ты чё расселся? Оглашаю повестку дня! Приказ по практике!
Витька плюхнулся на табурет, с хрустом откусил половину чебурека, который принёс из ларька, и второй половиной живописно мазнул по губе.
— Колхоз, — сказал он с набитым ртом. — Картошка. Целина, мать её. Северная.
— Северная — это где? — ахнул с верхней полки Лёша Фомин, которого все звали «Физик». Бледный, сутулый, в клетчатой рубашке, он возился с логарифмической линейкой, будто пытаясь измерить ею будущие страдания. — В Кировской области, судя по календарю, уже могли быть заморозки. Вероятность отрицательных температур на начало октября — семьдесят восемь процентов.
— Оптимист ты наш, — крякнул Витька. — Семьдесят восемь, блин. Шеф сказал — три недели. Вкалываем на благо, потом — степуха и домой.
Славик слушал вполуха. Картошка? Местный колхоз? Он представлял себе нечто картинное: поле, золотая осень, девушки в платках поют песню, а он, с умным видом агронома, поправляет очки и руководит процессом. В конце концов, он студент! Не просто мальчик, а будущий инженер. Технологический факультет, третий курс.
— А девчата наши едут? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
Витька ухмыльнулся.
— Танька Орлова уже блокноты точит. Говорит, репортаж для стенгазеты. И ещё трое с их потока. Так что не соскучимся.
Вошла Таня. Аккуратно, без стука, просто приоткрыла дверь и замерла на пороге. Тёмные волосы до плеч, внимательный взгляд, на плече — фотоаппарат «Смена-8М». Она была из тех людей, которые видят всё. Даже то, что ты старательно прячешь.
— Я слышала про картошку, — сказала она, не глядя на Витьку. — Славик, ты как? Не боишься грязи?
— Я? — Славик вскинул бровь. — Я — нет. Я готов.
Таня улыбнулась, но как-то особенно, как будто знала, что он не готов. И ушла, шелестнув юбкой.
За окном смеркалось. Обычный октябрьский вечер 1978 года. Кто-то в соседней комнате играл на гитаре «Аист на крыше», кто-то спорил о сессии. Славик вытащил из тумбочки новую записную книжку — кожаный переплёт, подарок матери — и раскрыл на первой странице. Писать хотелось чего-то великого. О будущем. О дороге. О том, что жизнь начинается именно сейчас. Но вместо этого рука вывела короткую, нервную строку:
«Служить кому-то или чему-то — это есть смысл человеческого существования. Заботиться. Беречь. Охранять. Дарить. Может, это и есть настоящая любовь?»
Он задумался. А кому он служит? Матери, которая звонит каждый вечер? Институту, где он учится? Себе самому — своему страху перед взрослой жизнью?
Не дописав, он захлопнул книжку.
В момент отъезда у перрона Финляндского вокзала творился хаос. Родители, чемоданы, комсомольские значки. Славик чувствовал себя пионером, хотя был на третьем курсе. Мать — невысокая, с вечно встревоженными глазами — в сотый раз проверила, на месте ли паспорт.
— Славик, ты завязывай шнурки, в поезде упадёшь, — бормотала она, суя ему в карман куртки яблоко. — Я положила аптечку во внешний карман. И нитки — на случай, если пуговица оторвётся. И открытки, чтоб писать домой…
— Мам. — Славик поправил очки. — Я взрослый человек. Справлюсь.
Она посмотрела на него с таким выражением, словно впервые увидела. Высокий, худощавый, волосы вечно лезут из-под шапки, руки тонкие, с заусенцами от первой в жизни работы — летом он подрабатывал в архиве. Взрослый. А для неё — всё тот же первоклассник с портфелем.
— Конечно, справишься, — кивнула она и добавила тихо: — Ты только не простудись. И сумку не потеряй.
Сумка. Серая, поношенная, «дипломат» советского образца. В ней были конспекты по технологии металлов, две пары носков, любимый свитер, который связала бабушка, и та самая записная книжка. И мамина аптечка. И нитки. Словом, весь его кочевой университет.
— Не потеряю, — заверил он.
Поезд тронулся. Славик стоял у окна, глядя, как город, его привычный, обжитой мир, уступает место пригородам, дачам, пустырям. В купе было тесно и весело. Витька травил байки, Лёша Физик делал пометки в блокноте («расход топлива на 100 км пути…»), Таня смотрела в окно и молчала. Девушки из параллельной группы — звонкие, пахнущие духами «Красная Москва» — смеялись и гадали, будут ли в колхозе танцы.
— Ребята, — объявил Витька, доставая колоду карт. — В «дурака»? Кто проиграет — тот картошку таскает за всех в первый день.
Все засмеялись. Славик тоже. Он чувствовал себя своим. Среди этих людей — широкоплечего Кондрата, бледного Физика, молчаливой Тани — он больше не был «маменькиным сынком». Он был равным. Частью команды.
Славик отвернулся к окну. Попытался вызвать в себе то самое — «светлое солнечное чувство», о котором писал в черновиках ещё на первом курсе. Пейзажи были прекрасны: луга, берёзки, лёгкая дымка осени. Но оно не приходило. Вместо этого ныло под ложечкой — предчувствие.
Поезд мерно стучал колёсами.
Славик положил руку на сумку, стоявшую у его ног. Он почти не заметил, как закрыл глаза. Ему снилось, что он идёт по бесконечному полю, тащит на спине огромный мешок с картошкой, а вокруг ни души. Только холодный ветер и серое небо.
Он не знал, что это сон-наоборот.
Правда ждала впереди.
— Дорога железная, — пробормотал он сквозь сон. — А я всё смотрю и смотрю...
Кто-то накинул ему на плечи куртку. Наверное, Таня. Добрая душа.
А когда он проснулся утром, сумки не было.
Мысли на полях (из дневниковой записи, найденной позже в записной книжке Славика):
«Дорога железная.
Я с жадностью всматривался в пейзажи, проносящиеся мимо, туда, назад, откуда мчится, пыхтя, наш поезд. Я, горожанин, привыкший к асфальту, серым кирпичным домам, старался впитать в себя всю прелесть проносящегося нежно-зеленого цвета в этот поздний осенний месяц. И казалось, что это светлое чувство не уйдёт. Но оно, как назло, исчезало. Я возвращался в реальность, в жизнь, в текучку. Я думал о жизни. О предстоящей жизни. А она, оказывается, уже стучалась в дверь. И у неё были чужие руки».
Глава 2
«И это жизнь? — спрашивает он себя. — Чего тут интересного?»
(Из черновиков В. Королёва)
Славик проснулся от тишины.
Поезд не стучал. Он стоял, лишь изредка вздрагивая, как загнанная лошадь. Где-то за стенкой храпел проводник, в коридоре кто-то кашлянул. Светало. Серый, пропитанный влагой рассвет пробивался сквозь зашторенное окно купе.
Славик зевнул, потянулся — и похолодел.
Правая нога, которой он всю ночь прижимал свою сумку к стенке, лежала на пустом полу. Сама сумка — серая, поцарапанная, вместившая в себя всю его самостоятельную жизнь — исчезла.
Он сел резко, как ужаленный. Голова чокнулась о верхнюю полку.
— Ай! — вырвалось невольно.
— Ну ты даёшь, — донёсся сонный голос Витьки с нижней полки напротив. Кондрат приоткрыл один глаз, щурясь. — Проснулся? До станции ещё час, спи.
— Сумка, — выдохнул Славик. — Где моя сумка?
Витька приподнялся на локте. Шрам над бровью собрался в сердитую складку. Он перевёл взгляд с пустого места у ног Славика на дверь, потом на окно. Дверь купе была приоткрыта — на полсантиметра, но достаточно, чтобы просунуть руку и бесшумно сдвинуть задвижку.
— Ах ты ж… — тихо сказал Витька и сел уже окончательно.
С верхней полки свесился встрепанный Лёша Физик. Волосы зачёсаны назад, очки съехали набок, без них он щурился как слепой котёнок.
— Вероятность кражи в поезде дальнего следования, — пробормотал он, нашаривая свои очки на тумбочке, — приблизительно пятнадцать процентов. Я полагал, мы входим в группу восьмидесяти пяти процентов, но…
— Лёша, кончай с вероятностями! — рявкнул Витька. — Славик, ты точно помнишь, что она была?
— Я… я её ногой держал, — голос Славика сел. Он чувствовал, как в груди разрастается горячая, противная пустота. Там были конспекты. Свитер, который связала бабушка. Записная книжка. Мамина аптечка, чёрт возьми! Нитки, открытки… — Я же её чувствовал, когда засыпал.