Александр Гарцев – Картофельный стройотряд (страница 3)

Ржавый автобус — на самом деле грузовик с тентом, внутри скамейки, собранные из досок, — ждал их у платформы. В кабине сидел молчаливый мужик в ватнике и курил папиросу, не глядя на приезжих. Дымил в потолок, и дым не выветривался, а стелился по кабине, вылезая в щели.

— По коням, — скомандовал староста группы Коля Смирнов, здоровый парень с усиками, который на первом курсе ходил в комсоргах, а теперь просто считал себя старшим.

Залезли молча. Трясло нещадно. Тент хлопал, как крыло подбитой птицы, и в эти щели залетали капли ледяного дождя. Славик сидел с краю, прижимаясь к борту, и думал: «Зачем я сюда поехал? Ради картошки? Ради комсомольского долга?»

Никто не пел. Даже гитара, привезённая Витькой, молчала, завёрнутая в куртку.

Всё, что Славик знал о деревне, ограничивалось дачей в Комарово. Там были ухоженные тропинки, сосны и магазин, в котором продавали мороженое. А здесь пахло не мороженым. Здесь пахло навозом, мокрой шерстью и чем-то ещё, кислым и тяжёлым, от чего хотелось дышать через рот.

— Приехали, — сказал шофёр, даже не обернувшись.

Барак, куда их заселили, оказался длинным деревянным зданием с низким потолком. Внутри — железные койки, панцирные сетки, тощие матрасы, пахнущие мышами. Окна затянуты марлей, на подоконниках — дохлые мухи. Одна лампочка на комнату, тридцать ватт, она еле тлела жёлтым, умирающим светом.

— А где душ? — спросила Таня.

— У нас баня по субботам, — ответила пожилая женщина в чёрной фуфайке, их комендантша. — А сегодня среда. Терпите, городские.

Славик опустился на кровать. Сетка жалобно заскрипела.

— Пойдём за сапогами, — сказал ему Витька. — Тут сельпо есть. Без сапог ты здесь через неделю сгниёшь.

— А деньги? — спросил Славик. — У меня осталось только на обратный билет.

— Может, дадут аванс, — неуверенно сказал Лёша.

Аванс не дали. Председатель колхоза — толстый, лысый, с лицом, похожим на печёную картофелину, — сказал: «Сначала работа, потом аванс». И махнул рукой в сторону сельмага, который находился в том же здании, что и правление.

Славик купил сапоги и щётку. Сапоги — кирзовые, тяжёлые, с толстой подошвой. Он надел их прямо на носки, потому что портянок у него не было. Щётку — для одежды, потому что мать учила: грязь надо счищать сразу.

Истратил все деньги до копейки.

— Держи, — Витька сунул ему в карман конфету «Белочка». — Завтра получка наша, со мной поделишься, не ссы.

— Я не… — Славик запнулся. — Я не хочу есть.

— А падать от голода тоже не хочешь? — Витька ухмыльнулся. — Придётся. Тут работы — на три фронта.

— Первая попытка работы на поле…

Утро встретило их туманом. Густым, белым, как молоко. Поле — огромное, насколько хватало глаз — было изрезано бороздами. Картошка уже выкопали, но не собрали. Она лежала на поверхности, припорошённая землёй и пожухлой ботвой.

— Задача: собирать в мешки и таскать к грузовику, — объяснила бригадирша, баба Настя, женщина с руками как грабли. — Славик, ты худой, худые быстро мёрзнут. Поэтому работай быстрее.

Он взял лопату. Она оказалась тяжёлой, с погнутым черенком. Копнул — земля липла, как свинец. Картошка мелкая, подмёрзшая, скользкая. Пальцы не гнулись.

Славик нагнулся, поднял одну, вторую, десятую. И сразу понял: надо приседать, иначе спина отвалится. Через полчаса спина ныла так, будто он выгрузил вагон угля. Портянки — их дал Витька — сбились в гармошку и натёрли ноги. Он остановился, переобулся, снова нагнулся.

— Эй, очкарик! — крикнул кто-то из местных. — Ты картошку считаешь или собираешь?

Славик поднял голову. Парень в телогрейке, с рябым лицом, усмехался. Рядом стояли ещё двое — по виду ровесники, но взгляды у них были уже взрослые, тяжёлые, с прищуром.

— Собираю, — ответил Славик.

— Не видно.

Витька, работавший в десяти метрах, поднял голову.

— Эй, ты, — рябой. — Отойди. Человек старается.

— Старается? — парень сплюнул. — Он до обеда один мешок не наполнит.

— Зато ты два наполнил, и оба — мимо грузовика. — Витька подошёл ближе. — Ты лучше за собой смотри.

Рябой сделал шаг навстречу. Славик вдохнул, готовый ко всему. Но тут подошла Таня с фотоаппаратом.

— Ребята, давайте без глупостей, — спокойно сказала она. — Я снимаю для стенгазеты. Кадр «Дружба городских и местных». Улыбнитесь.

Рябой скривился, но отошёл.

Вечером Славик сидел на кровати и смотрел на свои руки. Ладони горели. На них вздулись мозоли — жёлтые, прозрачные, как медузы. Одна лопнула, и сочилась сукровица.

— Не больно? — спросил Лёша, аккуратно, как врач.

— Нет, — соврал Славик.

Он нашёл листок бумаги, вырвал из тетрадки Лёши, и написал письмо. Не домой — пока не домой. Сначала просто себе.

«Почти ПТУ.

Самоуверенный на всех смотрящий свысока юноша периодически получает письма из армии от своих друзей. А него отсрочка. Он учится в техникуме. Здесь каша, все перемешано: и почти хулиганские выходки и намечающиеся романтические увлечения. Здесь всё жестко, грубо, как в жизни.

Но я думал, что я уже взрослый. А я такой же зелёный, как эта картошка. Такой же мелкий и подмёрзший. И руки у меня не мужские — нежные, с заусенцами. Надо было тренироваться. Надо было с понедельника.

Завтра напишу матери. Попрошу забрать меня отсюда. Или скажу, что заболел. Что угодно, только не это поле, не этот холод, не эти насмешливые глаза».

Он лёг на спину. Сетка скрипела. За стеной кто-то плакал — наверное, одна из девчонок. Тишина становилась такой тяжёлой, что давила на уши.

И вдруг он услышал шаги. Тяжёлые, сапоги по половицам. Кто-то прошёл мимо двери, остановился, замер, потом пошёл дальше.

Славик закрыл глаза.

Он ещё не знал, что завтра наступит момент, когда он скажет себе: «Всё. Я уезжаю». Но сначала будет утро. И туман. И снова поле.

Дневниковая запись (предположительно, того же вечера):

«Самое опасное время

Подросткам всегда трудно живется. Это неправда, что юность – самое счастливое время. Я уверен: все, наоборот. Юность – самое несчастное время. Ничего не можешь получить из того, что хочется. А хочется так много!

Хочется, чтобы сумка не пропадала. Чтобы мама не волновалась. Чтобы работалось легко. Но ничего этого нет. И вообще ничего хорошего в своей жизни я здесь не ожидаю.

Все идёт как обычно. Дом. Техникум. Танцы. А здесь: поле, барак, поле, барак. И так три недели.

Я не вывезу».

Глава 4

Утро в Глухарёво не наступает — оно выползает. Из-за горизонта, где тайга смыкается с небом, поднимается не солнце, а мутное, размазанное пятно, которое пытается светить, но у него плохо получается. Воздух над полем ещё холоднее, чем вчера: термометр, прибитый к стенке барака, показывает два градуса тепла, но кажется, что все пять — ниже нуля. Туман рассеялся, сменившись низкой облачностью. Лёгкий северо-восточный ветер гонит по чёрной пашне сухие листья и обрывки газет, которые кто-то бросил ещё летом. Вдали, у лесополосы, дымит труба котельной — единственный признак жизни. Пахнет дымом, прелой землёй и утренней, бодрящей горечью, от которой щиплет ноздри.

Место действия: поле западнее деревни, пятнадцать минут ходьбы от барака. Здесь, на участке в два гектара, ещё не скошенная ботва, перемешанная с грязью. Мешки с картошкой свалены в кучи у края поля — их отсюда грузовиками возят на склад. Рядом — деревянный щит с лозунгом «Урожай — фронту!», написанным жёлтой краской ещё в войну. Надпись выцвела, но читается. Работа начинается в восемь. Сейчас без десяти.

---

Славик проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Вставай, сынок, — услышал он незнакомый голос. Низкий, спокойный, с хрипотцой.

Он открыл глаза. Над ним стоял человек в замасленной телогрейке. Круглолицый, с густой седой щетиной, пробивающейся сквозь небритость нескольких дней. Руки — огромные, в трещинах, с чёрными въевшимися пятнами — лежали на груди. Человек не улыбался, не хмурился. Смотрел как-то ровно, по-деловому.

Славик сел. Голова была чугунной. Вчерашняя боль в спине перешла в ноги, и теперь ныло всё — от затылка до пяток.

— Ты Славик? — спросил человек.

— А… вы кто?

— Фёдор Иваныч я. Механизатор. Председатель сказал: возьми очкарика в помощники. У тебя руки…

Он замолчал, посмотрел на Славиковы ладони, вытянутые поверх одеяла.