Александр Гарцев – Бедный ребенок (страница 2)

— Красивая? — спросил отец.

— Красивая, — сказала Вера.

Она прижала Свету к груди. Отец обнял ее. От него пахло шахтой — угольной пылью, мазутом, усталостью. Но Вере этот запах нравился. Потому что он был настоящий. Потому что отец был здесь.

— Пап, — спросила она в его плечо. — А когда я вырасту, я тоже буду лежать на диване?

Отец замер.

— Нет, — сказал он после долгой паузы. — Ты не будешь.

— Почему?

— Потому что ты сильная. Я вижу.

Вера не знала, что значит «сильная». Но слово ей понравилось. Сильная — это, наверное, та, кого не бросают. Или та, кто не бросает. Или та, у кого кукла с золотым глазом.

Ночью, когда мать заснула и отец ушел курить на лестницу, Вера долго сидела на кровати. Она смотрела на Свету и думала. Думала о том, почему одних детей берут на руки, а других нет. Почему мама улыбается зеркалу, но не улыбается ей. Почему отец говорит «любит», но на диван никто не подходит.

Она не нашла ответов. Но нашла другое.

Она прижала куклу к щеке и прошептала:

— Мы с тобой сами по себе. Ничего.

А за стеной мать во сне крикнула чье-то имя. Не Веры. Не Гены. Какое-то другое, мужское.

Вера закрыла глаза. В голове стучало: терпи. Терпи. Терпи.

Она еще не знала, что это слово станет ее молитвой.

Глава 2. Сопли и манная каша

Вера запомнила тот день по запаху.

Пахло больницей — хлоркой, мокрыми простынями и чем-то кислым, от чего хотелось чихать. Отец вел ее за руку по длинному коридору, и Вера смотрела на пол: плитка была белая, местами желтая, с черными трещинами, похожими на молнии.

— Пап, куда мы идем?

— К маме.

— Мама здесь?

— Здесь. Она тебе братика родила.

Братика. Вера слышала это слово от соседки тети Зои, которая иногда давала ей печенье. «У тебя скоро братик будет, Верунчик». Вера думала, что братик — это такой подарок, как кукла, только живой. Она не понимала, зачем нужен братик, если есть она. И если мама все равно лежит на диване, то зачем еще один человек?

Отец остановился у двери с табличкой. Постучал. Вошла медсестра в белом халате и с лицом, похожим на пельмень.

— Вы к Алисе Серебряковой? Только тихо. Она кормит.

Отец кивнул. Открыл дверь.

Палата была светлая, не похожая на их квартиру. Окна большие, шторы белые, на подоконнике цветок в горшке — фикус, как у бабушки Евдокии, только поменьше. И пахло здесь не хлоркой, а чем-то сладким — может, молоком.

Мать сидела на кровати, опершись на подушки. Вера увидела ее и не узнала.

Мать улыбалась.

Не той улыбкой, которой улыбалась зеркалу. Другой. Настоящей. И глаза у нее были не пустые, а живые, теплые. Вера замерла. Она не помнила, чтобы мать так на нее смотрела. Никогда.

— Иди сюда, — позвала мать.

Вера сделала шаг. Потом еще один. Отец подтолкнул ее легонько в спину.

Мать держала на руках сверток. Из свертка торчало маленькое красное лицо с закрытыми глазами и сморщенный кулачок, похожий на гребешок.

— Смотри, — сказала мать. — Это Паша. Твой брат.

Вера смотрела. Лицо у брата было странное — все в морщинах, как у старичка, и какое-то мокрое. Губки маленькие, с пузыриком.

— Он красивый, — сказала мать. — Весь в меня.

Вера не понимала, что значит «весь в меня». Паша был маленький и розовый. Мать была большая и бледная. Но Вера кивнула, потому что мать улыбалась. В первый раз ей.

— Хочешь подержать? — спросила мать.

Вера не успела ответить. Мать уже протягивала сверток, отец подхватил, помог уложить Вере на руки.

Паша был тяжелый. И теплый. И пахло от него не хлоркой и не молоком, а чем-то своим, новым, человеческим. Вера смотрела на него, а он вдруг открыл глаза. Глаза у Паши были синие, мутные, еще ничего не видящие. Но Вере показалось — смотрит прямо на нее.

— Мам, — сказала Вера. — А он меня любит?

Мать засмеялась. Настоящим смехом, не тем, каким смеялась над ней, когда Вера падала или роняла тарелку.

— Он тебя не знает еще, глупая.

— А когда узнает?

— Скоро. Будете вместе играть.

Вера держала брата и чувствовала, как что-то теплое поднимается внутри. Не в животе — в груди. Может, это и есть любовь. Та, про которую говорят по телевизору. Или та, про которую бабушка Евдокия шепчет в церкви.

Отец стоял рядом, смотрел на мать. Мать смотрела на Пашу. Вера смотрела на всех.

— Гена, — сказала мать. — Ты принес что-нибудь? Яблоки? Конфеты?

— Принес, — отец полез в сумку. — Вот, мандарины. Вот печенье.

— Мандарины я люблю, — мать взяла пакет, заглянула внутрь. — Хорошо.

Вера ждала. Ей тоже хотелось мандарин. Или печенье. Или чтобы мать посмотрела на нее — хотя бы раз, как на Пашу.

— Мам, — сказала она. — А мне?

— Что тебе?

— Мандарин.

— Сейчас, дай мне поесть.

Мать взяла мандарин, начала чистить. Пальцы у нее были длинные, с розовыми ногтями — накрашенными, хотя зачем в роддоме красить ногти, Вера не знала. Кожура падала на тумбочку, запах разлетался по палате.

Вера смотрела. Ждала.

Мать съела мандарин сама. Долька за долькой. Не отломила ни одной.

Потом взяла второй.

— Мам, — тихо сказала Вера.

— Подожди, я голодная.

Вера положила Пашу на кровать. Отошла к окну. Смотрела на улицу: во дворе больницы стояла скамейка, на скамейке сидела женщина с коляской. Женщина наклонялась, поправляла одеяло, гладила ребенка по голове. Ребенок не плакал. Он спал, а женщина его гладила.

Отец подошел к Вере сзади.

— Хочешь мандарин? — шепотом.