Александр Гарцев – Бедный ребенок (страница 1)

Александр Гарцев

Бедный ребенок

Глава 1. Кукла без лица

Мать не брала ее на руки.

Вера запомнила это раньше, чем научилась говорить. Не умом — животом, спиной, каждой клеткой тела, которая помнит чужое тепло. Отец брал. Отец пах машинным маслом и потом, от него пахло угольной пылью и чем-то сладким — может, дешевым табаком, может, просто усталостью. Отец сажал Веру на колени и сжимал так, что трудно было дышать, но уходить не хотелось.

А мать лежала.

Она лежала на диване в комнате с зашторенными окнами. Диван был коричневый, продавленный, с торчащими пружинами, которые мать называла «эти уроды». Мать лежала на нем в халате — то в синем, то в розовом, то в том, на котором спереди оторвалась пуговица, а она все равно носила, потому что «все равно никто не придет». Волосы у матери были длинные и красивые — Вера это понимала даже в свои четыре года. Русые, чуть вьющиеся на концах. Мать расчесывала их редко, а когда расчесывала — смотрела в маленькое зеркало на тумбочке и улыбалась какой-то своей улыбке, не для Веры.

— Мам, — говорила Вера, подходя к дивану. — Мам, а мам.

— Что тебе? — не поворачивая головы.

— Мам, иди играть.

— Иди сама играй. Я устала.

Мать всегда уставала. Она не ходила на работу, потому что «с таким образованием только полы мыть». Она не готовила, потому что «я не научена, меня мать не учила». Она не гуляла с Верой, потому что «на улице то холодно, то грязно, то люди смотрят». Вера не понимала, от чего устает человек, который целый день лежит на диване и смотрит в потолок. Но понимала другое: подходить лучше нечасто. И не просить слишком много. И не плакать. Потому что если заплачешь — мать закричит.

— Что ты ревешь? — кричала мать. — Я тебя кормлю, я тебя пою, я на тебя всю жизнь положила, а ты ревешь!

Вера не знала, что значит «положила всю жизнь». Ей казалось, что это что-то тяжелое. Может, мешок с картошкой. Мать положила этот мешок и теперь не может встать с дивана.

Отец приходил поздно. Иногда Вера уже спала, иногда еще нет. Она научилась не засыпать до его прихода — ждала. Слышала, как открывается дверь, как отец тяжело ступает в прихожей, как мать с дивана говорит:

— Гена, я не могу больше. Ребенок орет весь день. Я психую.

Отец молчал. Потом слышались шаги в коридор, и отец заглядывал в комнату к Вере — маленькую, с кроваткой у стены и плюшевым зайцем без уха. Отец садился на край кровати, гладил Веру по голове.

— Спишь, Вера?

— Нет, — шептала она.

— А чего не спишь?

— Тебя жду.

Отец замолкал. Она чувствовала, как дрожит его рука. Потом он говорил:

— Я тебе чудо принес.

И доставал из кармана куртки чупа-чупс. Всегда в красной обертке — клубничный. Вера разворачивала медленно, чтобы конфета не упала. Отец смотрел. В темноте она почти не видела его лица, но чувствовала — он улыбается.

— Пап, — спрашивала она. — А почему мама меня не любит?

Тишина была длинная. Отец кашлянул. Сказал:

— Любит. Просто устала.

— А почему она устала?

— Трудно ей. Не спрашивай.

Вера не спрашивала. Она сосала чупа-чупс и смотрела, как отец встает, идет на кухню, что-то гремит посудой. Слышала, как мать начинает говорить громче — сначала спокойно, потом все злее:

— Ты пришел, значит, я свободна? Я целый день с этим ребенком, у меня голова раскалывается, я есть хочу, а в доме — ничего. Ни хлеба, ни масла. Гена, ты меня слышишь?

— Слышу, — глухо отвечал отец.

— Ты бы хоть раз подумал о нас, а не о своей шахте. Там тебе, может, и лучше, чем дома, да?

— Алиса, перестань.

— Не указывай мне!

Что-то падало. Вера зажмуривалась. Она знала — сейчас дверь хлопнет, отец выйдет покурить на лестницу. Мать будет плакать или кричать. А потом наступит тишина. И в этой тишине Вера засыпала с чупа-чупсом в руке.

Однажды — Вере тогда было, наверное, четыре с половиной, она еще плохо считала — мать не встала с дивана вообще. Совсем. Даже в туалет не ходила. Отец пришел с работы, увидел, помолчал, потом убрал со стола пустые тарелки и начал варить суп из пакета. Вера сидела в углу комнаты и играла куклой.

Кукла была страшная. Вера знала это, но не говорила никому, потому что других игрушек не было. Кукле не хватало одного глаза — вместо него зияла черная дырочка, а волосы на голове были выдраны клоками, так что виднелся розовый пластик черепа. Куклу звали Света. Вера нашла ее в мусорном ведре год назад — мать выкинула, потому что «это уродство даже в детдом не возьмут». Вера дождалась, пока мать уснет, достала Свету из ведра, отмыла в ванной под краном. Света пахла чистящим порошком, но Вере нравилось.

Сегодня Вера лечила Свету. Она нашла на полу пуговицу — маленькую, белую, с четырьмя дырками — и решила пришить ее вместо глаза. Ниток не было, но была жвачка. Не жвачка даже — жевательная резинка, которую отец дал вчера, «Орбит» без сахара. Вера разжевала резинку, прилепила пуговицу к лицу куклы, прижала пальцем.

— Теперь у тебя есть глаз, — сказала она Свете. — Ты красивая.

Пуговица держалась криво, смотрела в сторону. Но Вере нравилось.

— Иди ко мне, — сказала она и взяла куклу на руки. — Я тебя люблю.

В этот момент мать зашевелилась на диване.

— Вера, — позвала она.

Вера замерла. Она уже знала — если мать зовет по имени, значит, сейчас что-то будет.

— Иди сюда.

Вера подошла. Куклу держала за спиной.

— Что у тебя там?

— Ничего.

— Покажи.

Вера показала. Мать посмотрела на куклу, на пуговицу, прилепленную жвачкой. Лицо у матери дернулось. Вера подумала: сейчас засмеется. Но мать не засмеялась. Она встала с дивана — первый раз за день — и выхватила Свету.

— Не-е-ет! — закричала Вера.

Мать размахнулась и швырнула куклу в стену. Пуговица отлетела. Резинка присохла к пластику некрасивым серым комком. Кукла упала на пол, и Вера услышала, как треснула ее пластмассовая голова — еще один глаз теперь не работал.

— Будешь выть по уродам, — сказала мать и легла обратно.

Вера стояла посреди комнаты. Губы дрожали. Она знала: нельзя плакать. Если заплачешь — будет хуже. Мать встанет, начнет кричать, может, толкнет или ударит. Но слезы все равно текли. Она их вытирала рукавом кофты, но они текли и текли.

Отец пришел через час. Увидел Веру, сидящую на полу с куклой в руках. Кукла была без глаз, без пуговицы, с трещиной на голове. Вера сжимала ее так, будто боялась, что у Светы отвалятся еще и руки.

— Верка, — тихо сказал отец. — Что случилось?

Она помотала головой.

Он сел рядом. Тяжело вздохнул. Посмотрел на диван, где мать лежала лицом к стене.

— Пойдем, — сказал он. — Я твою Свету полечу.

Они сидели на кухне. Отец достал из ящика суперклей — маленький тюбик, который берег для чего-то важного. Вера держала куклу, отец мазал клеем трещину на голове.

— Будет как новая, — сказал он.

— Ей теперь два глаза надо, — прошептала Вера. — Один потерялся, а второй… мама.

Отец помолчал. Потом нашел в кармане монетку — пять копеек, старую, блестящую. Приклеил ее на место пустого глаза.

— Смотри, — сказал он. — У нее теперь золотой глаз. Таких ни у кого нет.

Вера посмотрела. Пятак сидел криво, блестел под лампой. Кукла стала похожа на пирата.