Александр Гарцев – Бедный ребенок (страница 3)

— Хочу, — так же шепотом.

Он достал из кармана один мандарин — маленький, зеленоватый с бочка, приплюснутый. Протянул.

— Ешь. Только тихо.

Вера чистила мандарин и смотрела на мать. Мать теперь разговаривала с Пашей — тем голосом, которого Вера никогда не слышала. Тонким, воркующим, как у тети Зои, когда та общается со своим котом.

— Пашенька, мой хороший, мой красивый, мамочкин сыночек.

Вера жевала мандарин. Он был кислый. Очень кислый. Но она не могла остановиться, потому что если жевать, то можно не плакать. А плакать нельзя.

— Пап, — спросила она. — А почему она так с ним?

— Как?

— Говорит так. И смотрит.

Отец помолчал. Потом сказал:

— Она его любит.

— А меня?

— И тебя.

— Не так.

Отец не ответил. Только погладил Веру по голове. Рука у него была тяжелая, мозолистая, но гладил он осторожно — будто боялся сломать.

Через час пришла медсестра. Та самая, с лицом-пельменем.

— Посетителям пора, — сказала она. — Давайте, собирайтесь.

Отец начал одевать Веру: курточку, шапку, шарфик, варежки на резинке. Вера не сопротивлялась. Смотрела на мать, которая даже не повернулась к ним.

— Алиса, — сказал отец. — Мы пойдем.

— Идите.

— Ты как?

— Нормально. Кормить сейчас будут.

— Может, тебе что принести завтра?

— Журнал принеси. И шоколадку.

— Хорошо.

Отец взял Веру за руку. У двери Вера обернулась.

— Мам, — сказала она. — А когда я к тебе приду?

— Скоро, — не глядя.

— А ты меня обнимешь?

Мать на секунду замерла. Потом взяла Пашу на руки, прижала к груди.

— Конечно, обниму. Иди, Вера.

В коридоре Вера вырвала руку из отцовской ладони и побежала. Недалеко — туда, где за поворотом были большие окна. Встала у подоконника, уперлась лбом в холодное стекло.

— Верка, — отец подошел, встал рядом. — Ты чего?

— Ничего.

— Не верю.

— Пап, — она повернулась к нему. В глазах не было слез — она уже научилась их глотать. — Пап, а почему она меня не называет Пашенькой?

Отец присел на корточки. Посмотрел ей в лицо.

— У тебя имя другое. Ты — Вера. Это сильное имя.

— А Паша — слабое?

— Паша — просто маленький. А ты большая.

— Я не большая. Мне четыре.

— И ты уже большая. Потому что терпишь.

Слово «терпишь» упало как камень. Вера его уже знала. Она его выучила сама. Не из книжек — из тишины по ночам, когда мать кричит, а отец молчит.

— Пап, — спросила она. — А если я вырасту, я рожу дочку. И она будет маленькая. Я ее буду называть Пашенькой?

— Как захочешь.

— Нет, — Вера помотала головой. — Я ее буду называть… доченька. Просто доченька. И буду ее любить. Сильно-сильно.

Отец не сказал ничего. Просто обнял. Вера уткнулась ему в шею — от отца снова пахло углем и усталостью. И еще, сегодня, почему-то мандаринами. Но не кислыми, а сладкими.

Она закрыла глаза и представила: у нее есть дочка. Маленькая, с кудряшками. Они сидят на диване — не на продавленном, а на новом, мягком, красивом. И дочка сидит у нее на коленях, а она ее гладит по голове и говорит: «Я тебя люблю».

И мать рядом нет. Никакой матери. Только она и дочка.

— Пап, — прошептала Вера. — А ты будешь моей дочке дедушкой?

— Буду, — сказал отец. — Обязательно.

Они стояли у окна роддома, и за стеклом медленно падал снег. Крупный, мокрый, уральский. Вера смотрела на снежинки и думала о том, что когда-нибудь она будет счастлива. Обязательно. Назло. Назло всем, кто не верит, кто не любит, кто не берет на руки.

Она еще не знала, что отца не станет, когда ей будет семь.

Она еще не знала, что мать заберет Пашу, а ее так и оставит у бабушки.

Она еще не знала, что слово «терпи» станет ее единственной молитвой на долгие годы.

Но одно она знала точно, стоя у того окна с кислым привкусом мандарина во рту: кукла Света с золотым глазом ждет ее дома. И это важнее, чем мать, которая не обняла.

— Так нельзя, — прошептала Вера стеклу. — С детьми так нельзя.

Стекло запотело от ее дыхания.

Она нарисовала пальцем солнце.

И пошла за отцом — к выходу, в холод, в жизнь, где ее не любили, но где она все равно собиралась выжить.

Глава 3. Бабушкина правда

Конец апреля 1994 года. Зареченск, Свердловская область. Время — между завтраком и обедом, но солнце уже не весеннее — предмайское, нахальное, режущее глаза после долгой зимы. На улице плюс пять, но с Уральских гор дует такой ветер, что кажется — минус десять. Грязь на дорогах по колено, снег сошел только с асфальта, а в тени сугробы еще стоят черные, побитые, похожие на старушечьи зубы.

Место действия: коммунальная квартира на улице Уральской, дом 17, кв. 8. И та самая дорога — от этого дома до остановки, от остановки до бабушкиного дома на окраине.

Вера проснулась от того, что кто-то громко говорил на кухне.

Не мать — мать спала. Не отец — отец ушел на шахту затемно. Голос был чужой, низкий, женский, и в нем слышалась такая сила, от которой хотелось спрятаться под одеяло.