Александр Филиппов – Фантасофия… Академик мира сего… 2000—02 годы (страница 5)
Поскольку переговоры с матерью были бесполезны, Лёша решил поговорить непосредственно с пострадавшей. Закинул за спину авоську с апельсинами и вышел на улицу. Почему-то вспомнилась школьная экскурсия год назад – их класс водили на реку, к скалистому обрыву. Здесь с величайшей осторожностью, на двух страховках тренировались местные альпинисты…
– Видите, ребята! – говорила их классная дама, «англичанка» Пульхерия Львовна. – Это выход базальтовых пород, смальта былого кипения земли! Видите, практически отвесная стена! Из-за этого нам и приходится делать такой крюк, когда идем с реки в школу…
– Говна-то! – причмокнул Лёша.
– Мезенцев! – сорвалась классная. – Что за выражения?!
– Соответствующие текущему моменту, Пульхерия Львовна! Ну нельзя же в самом деле этот бордюр называть стеной! Только не местным и удивительно – камень из земли торчит, эка невидаль!
Все девчонки класса боготворили Лёшу в этот момент. Пусть он выдуривается – но каков храбрец! Теперь припоминал Лёша, что в том сиянии восторженных глаз были и окоемы Танькиных чистых озер, любующихся им…
Тогда ему на это было наплевать. Не восторг девчонок, а ненависть к Пульхерии Львовне двигала им. Лёшка полез по каменному отвесу, цепляясь за неровные выступы породы. Он полез так быстро, что Пульхерия Львовна не успела его поймать за штанину. Маленькая, злая, она прыгала внизу и орала благим матом:
– Мезенцев! Слезай! Слезай, мерзавец! О, господи! Мезенцев!
Лёша добрался уже до середины и порядочно струхнул. Говорить одно, а вот звездануться отсюда классной на радость… Н-да! Но слезать вниз было уже страшнее, чем ползти наверх. Поэтому, пукнув для бодрости, Лёша устремился к гребню. Выкарабкался на верхнюю смотровую площадку, и, бесстыдно спустив штаны, помочился оттуда прямо на головы весело разбегавшихся одноклассников.
Пульхерия Львовна этого безобразия уже не видела. Она лежала в обмороке и альпинисты оказывали ей первую помощь…
И вот вновь перед Лёшей стена. Танькин третий этаж так близко. Вон и её спаленка с игрушками и почти детской кроваткой. Окно открыто – потому что жара… Рукой подать… Разве что по водостоку?
Лёша закрепил авоську с фруктами за ремень, высвободил руки и, не долго думая, (долго он вообще никогда не думал) вцепился в водосточную трубу. От уключины к уключине он подтягивал ноги все выше, пока не очутился на карнизе. Здесь Мезенцев снова почувствовал страх. В конце концов, он был всего лишь подростком, напичканным черти чем, потому что время такое, но по сути – ребенком.
Он стоял на стене, и усиливающийся ветер трепал его пиджачишко и брючины, как будто стаскивал. Внизу постепенно собирались прохожие: обсуждали. Основной версией было то, что это вор-форточник и надо вызвать милицию. В благородство мальчишки на стене никто не верил…
Лёша пересилил себя: оторвался от трубы, сделал первый, неимоверно трудный шаг по карнизу и, постепенно облегчая давление на диафрагму, доковылял до Таниной спальни. Виновато улыбаясь, заглянул в окно. Таня лежала под штопаным одеяльцем, тонкие руки вдоль тела, прикрыв глаза. Плюшевый мишка грел её с одного бока, котенок Пусик с другого. Тонкий профиль девушки, бело-восковой, почти прозрачный, казался мертвым. Лёша испугался, что Сметанина загнулась, пока её мать препиралась с ним в прихожей. Робко постучал в оконную раму.
– Извините, можно? Я не побеспокою?
Таня вздрогнула, открыв глаза. Широко уставилась на гостя, упавшего чуть не с неба, стоящего за окном третьего этажа – будто на облаке спустился. Она испугалась. Не внезапного явления – нет, Лёша научился читать её глаза; она боялась, что он оступится, сорвется – и станет таким же инвалидом, как она. Она уже хорошо познала, какая это мука – быть инвалидом…
Котенок Пусик вскочил с кровати и бросился Лёше наперерез. Встал посреди комнатушки, выгнул спину дугой, вздыбил шерсть, зашипел.
– Чего это он? – удивился Лёша.
– Охраняет меня! – уголками губ улыбнулась Таня. – От тех, кто мне опасен…
– Я зайду все-таки? – заискивающе склонил голову Лёша, глядя по собачьи умильно и преданно.
– Заходи…
Пусик ревниво следил, чтобы между его хозяйкой и гостем оставалось порядочное расстояние.
– Я вот тебе это… витаминчиков принес… Ты уж выздоравливай, ладно? А то мне не очень-то удобно…
– Ты тут ни при чём, – сказала Таня. – Это мои счеты с Горбом и его братвой… Никто не думал, что так получится…
– Я не думал! – с готовностью подтвердил Лёша. – Ты ведь не сердишься на меня?
– Нет. Совсем нет. Только я тебя очень прошу, Лёшенька…
– Что, солнышко?
– Ты ведь выполнишь мою просьбу?
– Конечно!
– Никогда больше не приходи. Не обижайся, дело не в тебе… Но оставь меня ладно, я уж как-нибудь одна…
– Почему? Тебя тошнит от моего вида?
– Нет. Если бы так – я потерпела бы… Просто понимаешь – я такой человек… Ты, наверное, не поймешь…
– Я постараюсь!
– Одним словом, я тебя всё ещё люблю. Когда ты продал меня за 3000 рублей (Лёша возмущенно взбрыкнул – но девичья рука остановила его порыв) – я хотела тебя возненавидеть… Но у меня это не получается… Мне очень больно, когда ты рядом… Я теперь калека и в лучшем случае буду ездить в коляске, а ты молодой, красивый, от тебя тащатся все девки… Нам незачем встречаться…
– Но, если ты любишь меня…
– И что из этого? Ты будешь сиделкой при полутрупе? Ты, Лёша Мезенцев?! Не смеши меня, ладно? А то я со смеху обписаюсь в утку – у меня теперь с этим проблемы…
Лёшины желваки напряженно двигались, как будто он жевал.
– Дело не только в том, что ты любишь меня, – через силу выдавил он. – У меня, как в анекдоте, та же херня!
Лёша закрыл лицо руками. Ужас дантовской чащобы, в которую он случайно и даже игриво ввалился, объял его со всех сторон. Когда-то, малышом, он ходил с отцом в зоопарк. Тогда они с отцом много куда ходили, много о чём разговаривали…
– Помни, сынок! – говорил отец странные вещи. – Ты из Рода Мезенцевых, Мезенов, Мезенье, за тобой сорок колен баронов и графов, бунтарей, тамплиеров, алхимиков и инквизиторов, конкистадоров и опричников, революционеров и академиков! И за все эти сорок колен ты отвечаешь, все их ты несешь в себе…
– Таня, – сказал Лёша, почти силком оторвав руки от лица. – Я твою просьбу выполню. Но и ты выполни мою: я должен поговорить с тобой ещё один раз, только один – и тогда я всё решу!
– Лёша! Ну, разве тебе приятно мучить меня?!
– Я клянусь, что мучить тебя не буду. Но пока между нами стоят три вонючих поца, с которыми мне надо кончить расчет! Вот это я тебе обещаю! Я передушу их, как хорек в курятнике!
– И сядешь в тюрьму!
– Ха! Мезенцев умный! Они у меня сами повесятся! От чувства глубокого и чистосердечного раскаяния в факте своего рождения! Потому что я так их зачморю, что им небо с овчинку глянется…
– Только, пожалуйста, не делай глупостей! – умоляюще глянула Таня. – Их уже судили и они получили…
Но Лёша не стал дослушивать. Он легко вымахнул обратно на карниз и ловко соскользнул по водостоку на тротуар. Он мог бы показаться призраком или сном – но авоська с апельсинами, оставленная им у Таниного изголовья, ясно показывала, что он БЫЛ.
***
Хмыря жил на втором этаже. Тем лучше – подумал Лёша – легче достать! И стал долго, пронзительно звонить в дверь. За дверью Хмыри не отвечали – но кто-то явно дышал у глазка, испуганно шоркал тапочками, пытаясь не выдать своего присутствия.
– Хмыречка! – ласково попросил Мезенцев. – По твоей одышке – с которой тебе не пробежать и ста ярдов – я делаю вывод, что ты дома. А по твоему молчанию я делаю вывод, что ты один. Так что открой мне, пожалуйста, Хмыря, и покончим уже с этим…
Молчание за дверью. Учащенные всхлипы смертельно напуганного существа.
– Хмыря! – снова заладил Лёша. – Ты зря такой неуступчивый! Ты лучше меня не зли, у меня ведь сорок колен опричников и конкистадоров! Я хочу видеть тебя, сладкий мой! Почему бы тебе не удовлетворить мой мазохизм и не отпинать меня, как девчонку?! Такую, знаешь, слабую, беззащитную дуреху, которая просто обозналась в поисках счастья?
Молчание перешло в удушливый сип. Хмыря уже умирал, уже почти нассал в трусы. Его колотило так, что его адреналиновые волны проходили сквозь стальную дверь, зловонным дыханием окатывали Мезенцева.
– Я тебе открою тайну, Хмыря! – прищебечивал Лёша. – Я гей! Представляешь, как классно! Так открой же, мой друг, мой Чертовски Сильный Мужик, и топчи меня ногами, потому что я твоя сучка!
– Уходи, Лёха! – наконец, отозвался Хмыря дрожащим голосом. – Добром прошу, а то я милицию вызову…
– Нет, муженек, тебе не уйти от исполнения супружеского долга посредством милиции! Потому что я перерезал телефонный проводок! Я ведь знал, что ты уже не любишь меня, уже не хочешь… А я так хочу ещё раз быть с тобой, хорошенько помассировать в руке твою упругую сосиску!
Из соседних дверей стали выглядывать соседи. Лёша работал уже на публику – сам он был совершенно бессовестный, а Хмыре теперь не отмыться…
– Ну что же ты, Хмыря?! – ревниво недоумевал Мезенцев. – Или уже забыл, как ты любил ласкать языком мой теплый пах?! Вспомни же, милый, тебе никогда не будет ни с кем так хорошо, как со мной!
Соседи плевались и с гневом на педиков захлопывали двери.
– Пошел вон! – орал, рыдая, Хмыря за дверью. – Пошел вон! Пошел вон!