Александр Филиппов – Фантасофия… Академик мира сего… 2000—02 годы (страница 4)
– А чё тебя совсем не посадили, а, Горбатый? – подкалывал Лёха.
– Несовершеннолетний я… – сопел носом Горб. – Нельзя меня от школы отрывать! Законы у нас к дитю мягкие…
– То есть, если я тебя оттрахаю, мне ничего не будет?
– Ну… условно может, дадут… (Горб явно не о том думал. Он боялся потерять последние, уже заемные деньги)
Сыграли короткую партию («Короткая Партия Российской Федерации» – промурлыкал под нос политически подкованный Мезенцев). Бог сходит не к здоровым, но к больным – на сей раз выиграл Горб. Он облегченно вздохнул, вытер испарину со лба и накрыл выигрыш ладонью.
Сверкающий миг – и…
Лёха давно уже стырил с урока химии препарационное шило с эбонитовой рукоятью («Э-БО-нитовой» – любовно выговаривал он полюбившееся словцо). Шило лежало в кармане, но его там не утаишь: прокололо ткань и упало за подклад.
Теперь нашлось. Так сказать, по наитию.
Лёха ударил шилом сквозь жирную розовую ладошку Горба, сквозь три тысячных бумажки. Металл гулко вошел в дерево, и завяз в его продубленной ветрами тверди…
– А-а-а! – тонким фальцетом заголосил Горб.
– Не пищи, – строго предупредил Лёша. – Не туда я тебе вонзил, чтобы пищать-то…
– Лёха… – смертельно бледный Кабан отошел на шаг, как от прокаженных. Глаза его выдавливало изнутри черепа крайнее изумление. – Ты чего это, Лёха, а… Зачем, в натуре…
– Брысь! – рявкнул Мезенцев. Кабана как ветром сдуло – в подобных разборках он дорожил званием чужака.
Горб перестал выдавать серенады и только судорожно дергался, всхлипывая, пытался высвободится. О том, чтобы ударить Лёху свободной рукой и речи не было – Горб превратился в зачарованного удавом кролика.
– Сужу я по натуре… не как прокурор… – повторился Лёша, глубже ввинчивая в столешницу шильное жало. – И я тоже несовершеннолетний, так что и мне ничего не будет… Я же тебе давал денег, сучара! Я же тебе как раз трёшку давал для Таньки… Чего же ты, ублюдок, а? Какие тебе ещё долги?
– Лёха, Лёха… – бормотал Горб серо-пепельными губами. – Да я… да я… в натуре, Лёха… в состоянии аффекта… Ты же три рубля ей на цветы давал, а её долги – другое дело. Её долги – это её долги…
– Она для меня занимала.
– Я не знал, Лёха, ну серьёзняк, не знал я…
– Я тоже тогда не знал… – грустно констатировал Лёха. – Вы её втроем метелили?
– Да…
– Кто?
– М-м-м…
– Кто, сука?! – взорвался Лёша, багровея в чисто мезенцевском припадке бешенства. – Говори, или я тебе вырву… твою ЭБОНИТОВУЮ ПАЛОЧКУ!!!
– Я, Хмыря и Тобик… Да если б знали, что у тебя с Танькой тема, мы, Лёха, хрен полезли к ней, тебя бы дождались…
– Ладно… – остыл Лёха поверхностно, как вулканическая магма. – За добровольную сдачу гарантирую сохранить тебе одно… яйцо…
Отпустил рукоять шильца и медленно, в задумчивости, пошел прочь.
– Лёха… – захныкал Горб, трепыхаясь под шилом, как бабочка на булавке.
– Чего ещё? – огрызнулся Мезенцев через плечо.
– А это… – Горб здоровой рукой указал на шило. – Достань, а?
– Сам достанешь!
– Как?!
– Как спартанский мальчик занозу! – заорал Лёша, припомнив детские походы с дедом в музей изобразительного искусства.
***
Дома Лёша порылся в бардаке отцовских ящиков и нашел набор для лапты. В прежние годы, пока ещё сын не довел его до края отчаянья, Сергей Витальевич любил поиграть в эту почвенническую игру на кортах стадиона «Динамо»…
Лёша примерил к руке биту – подходящая скалочка – и позвонил Хмыре.
– Привет, Хмыря, это Мезенат! Ты как, один дома?
– Не-а… родаки мусолятся…
– Ладно. С тобой позже поговорим…
Короткие гудки.
– Привет, Тобик! Как твое драгоценное? Либидо имею в виду… Ты дома один виснешь?
– Ага…
– Ну тогда жди! У меня есть для тебя кое-что интересное… Хмыре берег, да он с родаками клеится…
– Все фарцуешь, Лохань?
– Сам ты лох! Приду – увидишь…
И снова короткие гудки.
Тобик открыл Лёхе почти сразу, не чуя подвоха. Тобик был человеком очень рассудительным и не раз выменивал у Лёхи за бесценок то, что потом сбывал втридорога. Думал, что и на этот раз Мезень принесет ему что-то особенное…
Лёха широко улыбался в дверном проеме. Руки держал за спиной, как будто что-то прятал.
– Эх ты, чёрт блатной! – брюзжал Тобик. – Опять шланги горят?
– Угу! – еще шире ощерился Лёха.
– Ну, что там у тебя? Да ты показывай!
– Там… Как бы тебе попроще сказать. Есть такое красивое латинское выражение: «Гематома гениталий»… Знаешь, что означает?
– Не-а…
– Теперь узнаешь!
Лёха ударил битой с разворота в эпицентр Тобиковых застиранных трико с отвисшими коленками. Тобик все ещё по инерции улыбался – но удар по самому чувствительному месту уже распространял вокруг себя волны жгучей боли. Мгновение – и Тобик оплыл от ужаса и судорог, закачался, зажал хозяйство обеими руками. Выпученные зенки глядели, как из гроба – очумело и мертво, незаданным и уже ненужным вопросом.
Секунду была тишина. Потом Тобик завыл, как пес на бойне, его повело на сторону, и он упал на паркет прихожей, вмиг осоплившийся, слюнявый, перекошенный. Грохнул костями, будто мешок с лото, но боль падения ушла, растворилась в океане боли из штанов…
– Ум-м-м… су… м-м-м… ка… о-м-м-м…
– Не, счас с тобой говорить – дохлый номер! – покачал Лёха головой. – Как об стенку горох… Ты когда очухаешься, мне позвони, ладно… Я тебе ещё добавлю. Вербально.
Захлопнул дверь и, как всегда насвистывая, ушел вниз по лестнице на сияющий солнцем двор.
***
У Сметаниных его встретила мать. Когда он представился, она уперла руки в бока.
– А, это ты. Гер-рой… И ещё явился сюда, надо же…
– Извините, мне ваши намеки непонятны, – лучезарно улыбнулся Мезенцев. – Вы мне скажите, как Таня, а то я приехал с Кубы и…
Зинаида Михайловна влепила Лёше звонкую пощечину и выбросила подальше от двери на площадку. Дверь шмякнула о косяк так, что побелка полетела. Лёша стоял перед неодолимой преградой, как однажды уже было.
– Дежавю какое-то… – покачал головой Лёша, отряхивая с пиджачка известку. Отшибленная щека горела румянцем.
– Так не делается, Зинаида Михайловна! – прокричал Лёша, и эхо подъезда вторило ему. – У порядочных-то людей!