Александр Филиппов – Фантасофия… Академик мира сего… 2000—02 годы (страница 3)
Лёшу отец приветствовал непривычным молчанием. Обычно он ругал его, брюзжал, ворчал, семенил сзади с наставлениями – а тут вдруг смолк и притух. Мать копировала его действия. День молчит. Другой день молчит. На третий Лёша не выдержал и долго выпытывал у этого молчальника суть дела.
– Я не хочу с тобой говорить, – огрызнулся отец и ушел курить с дедом на кухню, пуская дымы в раскрытую форточку. Оттуда-то из-за полуприкрытой двери Лёша подслушивал их разговор.
– Вот ты, папа, всю жизнь боролся за свою мировую революцию! – брюзжал Сергей Витальевич. – Я всю жизнь учился и работал. Считается, что мы неплохо это делали, потому что мы награждены всем по всему и отмечены кем ни попадя… А что в итоге, папа?! В итоге мы произвели этого выродка, это существо без всякого намека на человеческое…
Дед сморкнулся в пальцы, слегка забрызгал рукав сына – но покровительственно предложил:
– Продолжай…
– И я понял, папа, почему коммунизма никогда не будет…
– Дурак! – рассердился старик-Мезенцев. – Ничего ты в этом не петришь! Дело коммунизма всесильно, потому что оно верно! Вон Лёшка это тоже понял, хоть и дурил сперва, а сейчас…
– Лёшка?! – с глубочайшим сарказмом прокричал Сергей Витальевич. – Кто, Лёшка?! Папа, ты видимо совсем трёхнул на старости лет! Пора тебе «Танакан» пачками пить… (костянистый стук доказывал Лёшке, что Сергей постучал деду костяшками пальцев по лбу) Как ты можешь верить этому выблядку?! Да он носит комсомольский значок, чтоб ты его на Кубу возил!!! Это же курортник по жизни, Курортник с большой буквы… Я не знаю, как он таким стал… Он же плоть от плоти моей… и твоей…
Дед сердито молчал и сопел. Он в глубине души и сам знал, что сын прав. Но мечта передать свое угасающее дело хоть кому-нибудь в семье (Сергея он прилюдно анафемствовал как «служаку олигархов», вся надежда на внука) мешала деду открыть глаза на правду.
– Ну чё ты на него взъелся-то? – пробурчал примирительно старый академик. – Ну, эпатаж у него… пройдет… А закалка мезенцевская останется…
– И у подружки его… инвалидная коляска… Тоже останется… чтоб закалялась! – шипел змеёй Сергей Витальевич. – Я теперь на родительские собрания не ходок, понял?! Сам будешь ходить, старый хрен, про комсомольца своего слушать, про подвиги его гайдаровские!
– Какая коляска? – опешил дед. – Ты чё мелешь-то, Серега?
– А то! Ты не знал, да?! Не рассказал он тебе, как в четырнадцать лет полком командовал?! Он подружился с одноклассницей для виду, выманил у неё деньги, пробухал их в подворотне – а девочка деньги для него занимала… Кредиторы пришли, отдубасили её, крестец поврежден, всё, лежит как миленькая, учится на дому теперь… А эта сволочь даже о ней вспоминает…
Дед сопел дальше – но уже злее. Отец тоже сник, выпустив пар. Его педагогическая трагедия была налицо: он явно жалел, что не придушил кукушонка в колыбели, явно жалел, что Лёша вообще родился на свет.
– Так вот, я скажу тебе, почему коммунизм невозможен! – мстил отцу Сергей Витальевич. – Не по идейным соображениям, нет! Идея прекрасна, папа, как твоя борода, укорененная! Проект был верен и досконально просчитан… А только материал, из которого строили, оказался говном! Лёшей Мезенцевым, прожигателем жизни, оказался!
Лёшу, слушавшего это под дверью, оскорбления начинали все сильнее задевать, жалить осами. Отец топтал его при дедушке, явно пытаясь перекрыть последний источник кредита! Если отец убедит деда, то все, аллес капут! Случись завтра большая игра – а денег нет, и дед уже не даст, и взаймы не у кого…
Лёша решил прекратить этот бардак, пнул остекленную дверь, чуть не разбив её, и ворвался бурей на кухню, чтобы защищать свою репутацию, основу кредита.
– Пошел вон отсюда! – осатанело крикнул отец, пытаясь вышвырнуть Лёшу, но дед удержал Сергея.
– А, ну-ну! – почти безумно засмеялся отец. – Я и забыл, что вы два сапога пара! Достойные друг друга борцы за свободу! Как только я в ваш рядок затесался, непонятно… Ладно, Лёша, я тебе все что мог, сказал, дальше жизнь с тобой говорить будет! И мало тебе, Лёша, не покажется! Ты такой же гондон, как и твой дед, но твой дед хотя бы патентованный изобретатель, которому проценты со всего мира идут… А ты! Кто ты-то? Банальный выродок…
– Так я не гений?! – спаясничал Лёша пушкинской фразой – Я злодей?!
Отец оттолкнул его, больно ударив об холодильник «Стинол» и быстро вышел подальше от такой родни. Дед молчал.
– Это правда? – мрачно спросил академик-коммунист.
– Полуправда. Которая хуже лжи.
– Хм…
– Слушай, дед! Раз такая канитель, мне эту девчонку навестить бы надо, а? Ты бы мне деньжишек подкинул, на апельсинчики там, огурчики-помидорчики… Сталин то Кирова пришил в коридорчике…
Шаркая шлепанцами, дед куда-то удалился. «За деньгами!» – радостно забилось Лёшино сердечко. Но вернулся дед без бумажника-лопатника, откуда обычно слюнявил разную валюту, приходившую ему по патентам со всего земного шара. Дед принес фронтовую медаль. «Довольно редкая» – оценивающе прикинул Лёша. В свои юные лета он был уже опытным барыгой и знал, что почем на рынках города.
– Вот тебе, – угрюмо сказал Прокопий Порфирьевич, почесывая бороду.
– За что такая честь, дедуня?!
– В 41-м году, под Ельней, я попал в окружение! Мне оторвало осколком половину задницы… Боль страшная, кровищи до хероты… За мной сестричка подползла, потащила меня с передовой. Так вот, из-за меня, говнюка, в неё шрапнелина попала, в самый крестец! Она сознание потеряла, кровью истекает… Перевязал я её, как умел, себе жопу перемотал – делать нечего: пополз с ней к своим. Как дополз – не помню, всё в багровом тумане… Но доставил нас куда положено… Какие там на фронте-то, операции – тяп-ляп… Моя жопа затянулась, а медсестричка Люся, бедняжка, из-за меня с тех пор к постели прикована была – до 72-го года, пока не померла, все под себя ходила… Так что грех на моей душе, как на твоей, Лешак! Носи на здоровье, эту медаль я за то дельце получил! Теперь она твоя по праву!
Лёша кивнул. Понял, что продолжать о деньгах в момент, когда старик предается сентиментальным воспоминаниям и мучается своей виной, не совсем этично. И ушел спать.
***
Наутро Лёша загнал перекупщику на Арбате медаль и получил (хоть и не доплатил, бессовестный человек!) целых полторы тысячи рублей. Понимая, что его обманывают, Лёша поделился с торгашом своими сокровенными мыслями:
– Знаешь, Гоги, почему коммунизм не построили?
– Пачэму, дарагой?! – осклабил золотые клыки рыночный волк.
– Потому что строительный материал был говно! Вроде тебя…
Лёше с его запросами полторы тысячи были на один зубок. Он решил, что карта выручит, как всегда, и пошел к родной компании.
Горб встретил Лёшу, подражая мафиозникам – объятие, совмещенное с рукопожатием, должно было вобрать сердечность с деловитостью.
– О, родные местаки! – прицокнул Лёша языком. – Вновь я посетил… как говаривал Пушкин о борделе…
– Лехан, сдавать на покер? – поинтересовался уже мечущий колоду придурок Кабан (Витя Кабанов).
– Не… только вино! В смысле – только «дурачка»… А то вы в покер опять путаться начнете, играть-то ни хера не умеете…
Сели за «ломберный» столик, раскинули картишки. Решили играть «по маленькой» – по пятьсот рублишек.
Смачно шлепая по доскам «рубашками» карт, Лёша как бы невзначай поинтересовался:
– Слушай, Кабан! А чё там за дерьмо вышло с Танькой Сметаной?
– Я сторона… – отмазался Кабанов – Так, слыхал малёхо… Это вон Горб терпила, ты его спроси, он условных «полбанки» огреб…
– Сука твоя Танька! – не выдержал, встрял непрошенный Горб. Давняя обида жгла его, душила. – Сука – и все! Сама же меня раскочегарила, а мне пять лет с отсрочкой… Сама, блин, не живет и другим не дает!
– Тебе что ли не дала? – двусмысленно прищурился на солнышко Лёша Мезенцев.
– Ну, мне, по натуре… На бабки кинула – взаймы взяла, и не отдает. Я ей говорю – давай решим полюбовно! Она говорит: полюбовно – давай! Пошли в гараж… То ли ей место не понравилось, то ли… в общем, не завелась она, как тачка зимой… А ты же меня знаешь, кровь-то играет, я ведь как выпью – мне не перечь! Ну и поддали мы ей… Она вон, блин, в каталке, а мы без института останемся с Хмырей…
– Так ты её на групповуху подписал? – хмыкнул Лёха.
– А то… Не, ты в натуре суди, не прокурор чать! Хули мне она за три штуки, когда профессионалка «рубль» стоит, да ведь и та сутику отстегивает половину…
– Боюсь, мой юный друг… – сказал Лёша, накладывая туза поверх королевы, – с таким материалом как ты, нам не построить даже реального социализма… Так и будем в рыночной экономике пердеть…
Кабан крыл козырным валетом. Лёша добавил козырного короля. Горб выкинул белый флаг. Лёша скинул последнюю карту: козырного туза.
– Аут, джентльмены, – покачал головой Лёша. – Огребаю вашу ставку. Извините-подвиньтесь…
Три пятисотрублевых бумажки исчезли в Мезенцевском нагрудном кармане, небрежно скомканные в рулончик. Одна была своей, выставленной на торги из медального гонорара, две – чистая прибыль.
– Лёх, давай ещё сыграем! – жалобно попросил Горб. – Мне родаки больше бабок не дадут, они на меня злые… Отыграюсь…
– А давай, по крупненькой! – улыбнулся Лёша лучезарно и выложил на кон тысячу.
Кабан выложил свою. Горб просительно глянул на Кабана – тот занял ему у себя ещё одну «рублевку».