Александр Филиппов – Фантасофия… Академик мира сего… 2000—02 годы (страница 2)
– Нет, мама… – потупилась Таня.
– А он – хороший человек?
– Он? – Таня чуть призадумалась. – Он самый лучший!
– Надеюсь, что так… Не торопись с решением, дочка! Он начнет приставать к тебе, тащить в постель – не нужно скороспелых выводов, ладно?
– Ладно…
– Ты мне обещаешь?
– Да.
Когда на следующий день мать уезжала в сад, она врала себе, что этот ответ дочери её успокоил. Но на самом деле все внутри её волновалось и бушевало: в такой момент оставить дочке ОДНОЙ квартиру…
Но Сметанины жили очень бедно, и без сада, наверное, не выжили бы. Как ни крути, а поливать помидоры надо – в трудные времена задержек небольшой зарплаты огородные плоды спасали и мать, и дочку. И Зинаида Михайловна уехала.
***
В яркий солнечный субботний день Лёша Мезенцев в зеленом клубном пиджачке «Янки дудл» поверх майки с надписью «Фак ю, Америка!», в белоснежных кроссовках поперся (с облегчением подумал – в последний раз!) в район Кареток, чтобы отдать Танюше должок. Позвонил, вошел вовнутрь. И не обратил внимания, что Таня смотрит как-то особенно, смущенно-вызывающе, долго и пронзительно.
– Я сегодня одна, Лёша…
– Отлично, старуха, рад за тебя! Я тут у тебя стрельнул на неделе – так что вот, изволь получить… Честный человек дамам долги не задерживает! Вот три тысячи, и четвертая сверху, за моральный ущерб…
Лёша выложил деньги на телефонную полочку и уже развернулся уходить.
– Ты не останешься? – удержала его Таня за рукав.
– Зачем? – опешил Лёша.
В маленькой «хрущобе» Сметаниных можно было толкнуть дверь в спальне, не выходя из прихожей. Таня толкнула…
Её маленькая, ещё с недавних времен детства, кроватка была расстелена аккуратно, сверкала свежестираной белизной. На полочке сверху сидели плюшевый мишка и кукла «Барби». Лёша Мезенцев подумал, что предложение неплохо само по себе. Но кровать узковата – вдвоем на ней, пожалуй… Взгляд дошел до плюшевого мишки – и Лёша дрогнул. Это уже походило на растление малолетних – а это не дело.
– Понимаешь, Тань… – потупился Лёша. – Ты, в принципе ничего девчонка… Но я тебе судьбу ломать не хочу… Ты уже заметила – я человек прямой, честный – ты не в моем вкусе…
Таня отшатнулась – как будто он её ударил. Она дрожала, будто ток через неё пропустили. В больших глазах оленёнка копились горные хрусталики слез… Потом закапали, смешно зависая на ресницах.
– А как же… как же…
– Да вот так… – развел руками Лёша. – Ты уж ладно, не мокрушничай, дело житейское…
– Но зачем ты… Как же ты…
– Три тысячи рублей-то на дороге не валяются… Понимаешь, влетел я немного – ну и хотел показать тебе свою надежность, что ли… Как видишь, не обманул…
Лёша никогда не мог бы представить себе такой силы в руках хрупкой Тани. Она, как бес, схватила его за плечи и одним махом выбросила вон из прихожей. В подъезде он чуть не упал. Деньги, честно возвращенные деньги, полетели ему вслед распадающимся веером.
– Три тысячи рублей, да? – кричала рыдающая Таня перекошенным ртом. – Ты недооценил себя, Лёшечка! Твои сексуальные услуги стоят дороже… Так что это я у тебя в долгу! Понял! Вали отсюда, козел, и бабки свои возьми – от меня за поцелуи! Мне понравилось, понял! Это ведь тоже не бесплатно!
Дверь захлопнулась. Таня убежала из прихожей, упала на свою, ещё детскую кроватку и затряслась в рыданиях.
– Да ну тебя… – смущенно выдохнул стоявший на лестничной клетке в столбняке Лёша. Деньжишки подобрал и отнес в Сметанинский почтовый ящик – может, хоть матери этой чокнутой пригодятся?
В подъезде лежала старая рекламная газета, которую раскидывают бесплатно. Лёша аккуратно завернул в неё четыре тысячные купюры и сбросил в стальное, многократно обожженное хулиганами чрево ящика.
Насвистывая, ушел к себе во двор, потому что рассчитывал на оставшуюся штуку начать большую игру. С ходу выиграл десятку, и, отслюнив из них три тысячи, небрежно сунул обратно удрученному неудачей Горбу.
– Ты же сосед Танькин, Горбатый? На вот, от меня, купи ей самый большой букет роз, а на сдачу себе мороженко… Окей?
– Говна-то… – развел граблями Горб – Тока чё ты в вобле этой нашел?
– Загадку русской души, Горбец! – Лёша фамильярно похлопал Женю по бритой макушке. – Но тебе не понять, братан… Так что вали, мороженое кушай…
Через день Лёшин дед по личному приглашению Фиделя Кастро должен был вылететь на Кубу, на поминки по их общему другу команданте Че Геваре. Лёша с утра вел себя хорошо, гонял по мафону коммунистические песни вместо «Мальчишника», комсомольский значок с задницы (где он эпатажно крепился к джинсам) перевесил на грудь.
Дед расслабился (чем больше старел, тем сентиментальнее становился) и решил взять внучка с собой. Написал в школу объяснительную записку и… В общем, Лёша современным лайнером был за полсуток доставлен через океан в райские места, под пальмы, и нежился там, на белом песке антильского пляжа, пропуская мимо ушей осточертевшие дедовские восторженные россказни:
– И вот когда эти ублюдки высадились на Плайя-Хирон, я…
***
Горб пришел к Тане за долгом с Мезенцевским букетом. Вручил розы, передал от кого, а потом напомнил, что не худо бы расплатиться.
Таня была бледнее обычного, заплаканная, с красными глазами, одета кое-как. И с порога заявила, что платить ей нечем.
– Танечка, уговор ведь дороже денег! Нечем платить – чики-пики, счетчик включен…
– Не надо счетчика, Женя! – с трудом выдавила из себя Танюша. – Ты же помнишь, говорил… Давай так… Я согласна…
Нелегко дался романтичной девочке, грезившей об Айвенго, этот выбор. Но она считала, что должна отдаться Горбу, и это смоет боль, поселит ненависть к Лёше в её сердце, которое пока не умело ненавидеть…
Женя был парень простой. На хату он Таню не повел – там после трудовой недели оттягивались родаки – и единственным укромным местом был гараж в темном углу двора, где давно уже не держали машину: укромное место, вскрыть замок легче, чем из-под окна угнать… Горб оставил «невесту» сидеть на старых покрышках, заботливо разложил ветхую раскладушку и ушел – за презервативами. Таня покорно легла, представила себе ужас предстоящего – и комок подступил к горлу.
– Мне все равно! – уверяла она себя – Мне все равно! Моя жизнь уже кончилась… Пусть делает с трупом, что хочет…
Горб пришел не только с презервативами. Он пригласил дружбанов – Тобика и Хмырю.
– А они зачем? – подобрала ноги, вжалась в стену Таня.
– Затем! – ощерился Горб. – Думаешь, твоя щёлка такая дорогая, что по три штуки за раз? Должен тебя огорчить, подруга, по ценам мирового рынка ты куда дешевле…
– Вы хотите… втроем?!
– А то!
И тут что-то живое всколыхнулось в почти мертвой Тане, рванулось птицей на волю. Она вскочила с раскладушки и бросилась вон из смрадного закутка – на волю, вон от потного толстозадого Горба и его фиксатых друзей…
– Куда?! – рявкнул уже заведшийся Горб. Рукой перехватил птицу-душу в полете и рывком отбросил её обратно. Таня плакала, умоляла, ругалась и кусалась, рвалась – её снова и снова зажимали в углу. Разило испариной и перегаром – дружбаны уже накачались дешевым портвейном и теперь щедро дарили аромат перегноя вокруг себя… Наконец, поняв, что даже трем мальцам не хватит сил развести намертво скрещенные ноги Тани, Горб осатанел и ударил её. Почуяв кровь, ощутил неведомое прежде наслаждение и стал бить куда попало – за обман, за гнусное «динамо», за то, что хотела кинуть «правильных пацанов» на бабки…
Когда Таня, закрываясь руками, упала на грязный бетон пола, в ход пошли кованые боты. Пинали как умели – не слишком точно и профессионально, часто вскользь – но с жаром, с энтузиазмом, с огоньком, от всей души.
Тобик опомнился первым.
– Пацаны, убьем же! – заголосил и кое-как оттащил Горба.
Хмыря продолжал свое дело.
Стоило некоторых усилий сдержать его. Тобик пощупал пульс окровавленной Тани – пульс был, слава Богу, забили не до смерти.
– Пипец! – подвел итоги благоразумный Тобик. – Дохерачились…
Он же сходил к телефону, вызвал «скорую» и милицию. На ходу родилась версия о провоцирующем поведении потерпевшей, о состоянии аффекта и т. п. Дальше как положено – Отдел милиции по делам несовершеннолетних и суд…
***
Через месяц Лёша Мезенцев прилетел с Кубы, загорелый, почти как негр, весь в красных повязках и значках кубинской революции, цветущий и азартный, вдрызг запустивший учебу.
Они выпили с дедом по бутылке пива «Жигулевское» и поднимались по лестнице на свой четвертый этаж в полном единении духа. Маршевым шагом, Мезенцевы энергично вздергивали колени и, работая локтями, хором пели:
Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут…
Дверь открылась и на пороге два весельчака увидели Сергея Витальевича, да так внезапно, что взвизгнули с перепугу.
– Ну-ну! – сказал отец Лёши и сын Прокопия Порфирьевича. Больше не добавил ничего, развернулся и ушел вглубь квартиры.