Александр Филиппов – Фантасофия… Академик мира сего… 2000—02 годы (страница 6)
Лёша понял, что с этой стороны ему ничего не светит и вышел во двор. Хмырин балкон нависал достаточно низко. И, к счастью, был не застеклён…
С крыши стоявшего поблизости фургона Лёша перепрыгнул на пожарный карниз, просеменил до балконной решетки и перемахнул её гимнастическим жестом. Балконная дверь заперта – но что нам шпингалет на какой-то остекленной трухлявой двери?! Ударом ноги Лёша выбил обе створки и ворвался в завешанный шторами комнатный полумрак. Хотел подать отсюда какой-нибудь кошачий мяв, чтобы приятно изумить «партнера» своей любящей близостью. Что-то грохнуло, будто шкаф упал. И тут же Лёшин бок опалил осиный укус. Так бывало в детстве: сидишь в акациях над речной кручей, прижмёшь осу ненароком – и как ожжешься…
Рука Мезенцева скользнула вдоль живота – и он почувствовал мокроту. Поднял глаза – перед ним был трясущийся Хмыря с отцовским пистолетом в руках. Чуть заметный пороховой дымок шел из длинного ствола… Хмыря дрожал, истекая потом, дрожали его губы, ресницы, его нос и, конечно, руки: пистолет в них просто плясал, как индикатор звука на магнитофоне.
– Теперь ты доволен, придурок?! – заорал со всхлипом Хмыря.
Кровь прибывала пульсирующими толчками, пропитывала липкой мразью сорочку и пиджачок, даже капала на Хмырин ковер…
Лёша вспомнил наставления деда, левой рукой выдернул рубашку из-под ремня, скатал в плотный широкий валик и прижал к ране заместо тампона. Пока в руке ещё есть сила – он удержит свою кровь… своё-то ведь карман не тянет…
Хмырю дергал тик – он так и не выпустил оружия, даже с места не сошел – а все что-то бормотал, прищебечивал, словно окончательно рехнулся.
Господи, как всё-таки больно… – ощущал себя Лёша. – Так вот ты какая, боль… я щедро раздавал тебя другим, а сам-то и попробовать не удосужился… Интересная штука – ишь, трезвонит в мой мозг, что мол не всё в порядке… Отставить, боль! Я сам знаю, что в этом мире сплошной беспорядок!
– Поздравляю, Антон! – через силу улыбнулся оседающий на ковер Лёша. – Ты попал в гондон! От этой минуты ты, парень, в полном говне, с головкой даже… С двумя твоими равноценными головками…
– Чё ты мелешь-то! – била и мяла Хмарова истерика. – Чё мелешь-то? Дурак… Это ты в говне, понял?! Ты! Ты тут обдристал мой ковер своими почками и ещё говоришь мне что я… Сука ты позорная, Лехан, сука… убить тебя…
– Теперь придётся! – с понимающей издевкой кивнул Лёша. – А то как же! Ты ведь судимый, Антоша, уже… (на мгновение глаза затекли чем-то багряным, и Лёша почувствовал, что отключается, потом все-таки выплыл) А теперь ты снова подбил человека… Так что тебе предстоит одна неприятная работенка – замочить меня и где-то на стройке замуровать в бетон… А я не уверен, что ты это сможешь, Антоша Хмырь! Иди-ка выпей для храбрости, может, на пьяную голову смелее будешь! У тебя ведь все подвиги с бодуна…
– Ах ты, сука… – Хмаров бросился на Лёшу, думая то ли пнуть, то ли добить рукоятью «Стечкина». Но у Лёши, прижимающего тампон из насквозь пропитавшейся кровью рубахи, была свободна правая рука! Искрометное мгновенье (наверное, все таки были в сорока коленах и матадоры) и в руке уже прихваченный у деда «Дихлофос люкс – сверхсильное средство от насекомых». Хмыря с его широко распахнутыми глазищами истерика натолкнулся на ядовитую струю, как на штырь, мгновенно потерял координацию. Его повело юзом, как машину на гололеде, хрипение сменилось воем, протяжным и безысходным, как дыра деревенского туалета…
Пока слепой Хмыря кружил по зале, цепляясь за портьеры и роняя книги и бюсты с этажерок, Лёша, пошатываясь, встал и на полусогнутых ногах поплелся на кухню. Там у Хмаровых зачем-то висело большое зеркало. Лёша осмотрел рану (сквозная, ерунда, чуть бок прокарябала) и разорвал скатерть для перевязки. Крови утекло многовато, и потому зрение портили какие-то черные пятна, дыры в реальности. Боль выла и клокотала в боку, как пес, вцепившийся бульдожьей хваткой.
– Ну, это не пол-жопы! – сказал Лёша себе в утешение. – Торопиться с обмороком не надо…
Со звоном на кафельный пол падали Хмаровские кастрюли и тарелки. Лёша обматывался скатертью. Попутно слушал, как матерится в найденной наощупь ванной комнате бедняга Антон: плещет в свои зенки водой – и никак наплескаться не может. На полке стояла недопитая бутылка водки. Лёша неверными руками взял её, отколол горлышко об столешницу (пробку вскрывать не было сил) и порядочно отпил. Потом вышел в коридор и саданул бутылкой по голове кротообразно щурящемуся Антону… Водка хлестнула по сторонам, Хмаров упал замертво. Лёша пульс ему проверять не стал, прошел к выходу, сбежал по лестнице в парадное, вышел на улицу, к троллейбусной остановке. И тут уже потерял сознание…
***
Очнулся Лёша в белизне больничной палаты, на панцирной койке, одуревший от долгих часов самоотсутствия. Над постелью сидел дед, прикрыв бородой орденские планки на потертом пиджаке, заботливо вглядывался в его белое безжизненное лицо, прощупывая на тонком запястье пульс.
– Жить будет, Прокопий Порфирьевич! – весело сказал врач в белой шапочке, склонившийся над Лёшей с другой стороны.
– Давай, давай, не симулируй, герой! – хмыкнул дед.
– Дед… а где мама? – тяжело ворочая языком, спросил Лёша.
– Тоже тут… – отмахнулся Прокопий Порфирьевич. – В кардиологическом отделении… Довел ты её до ручки, засранец! Но она поправится – не будь я академиком медицины!
– А папа?
– Сергей тебя вообще не хочет видеть! Я с ним говорил конечно, даже подзатыльник дал – но он ни в какую…
– Ладно, дед, ты на него не гони… он столько от меня натерпелся, его тоже понять можно! Зачем ты меня вытащил, а, дед? Я ведь жить не хочу…
– Во-первых! – поджал губы матерый академик. – С твоей царапиной на брюхе глагол «вытащил» звучит глупо! А во-вторых – что касается твоей подружки – я запросил в Гаване уникальное оборудование, его очень скоро доставят прямиком в мой институт, и я сам лично проведу ей операцию – она будет ходить, и, может быть, даже рожать сможет… в будущем, хм!.. надеюсь…
– Я не про то, дед! – отмахнулся Лёша. – Пусть себе ходит! Я не против, конечно… Но коммунизма-то не будет, да, дед? Ведь не будет? Ты только не ври мне – я выдержу правду – скажи, как оно есть!
– Не будет, Лёшка… – грустно признал Прокопий Порфирьевич.
– Из-за меня, да? Из-за того, что я такой?
– Из-за того, что вы все такие! Бунт поколений, Лёшка! В трудах Ортеги-и-Гассета…
– Это ещё кто такие? Тоже коммунисты?
– Да ладно, это не важно… Хрен с ним! Дело в том, что просто вы и не могли быть другими! Я очень старый – и только теперь понимаю, что вы другими быть не могли. Понимаешь – человек только потому и человек, что ошибается, делает глупости, подлости, ведет себя нерационально, в ущерб собственной пользе. У нас не было исторического права менять людей на машины…
– И что теперь будет, дед?
– А теперь ничего не будет.
– Меня заберут в армию, да?
– По крайней мере, отец твой сказал, что палец о палец не ударит в военкомате, чтобы тебя отмазывать…
– Ты думаешь, он обрадуется, если меня убьют чечены?
– Думаю, да.
– А ты, дед?
– Полагаю, что, скорее всего, нет. Но ведь у каждого своя судьба.
– Ладно, дед, ты не кипешуй тоже… Пусть забирают! Тебя ведь тоже могли убить на Плайя-Хирон!
Дед ничего не сказал. Оставил фрукты в авоське (совсем такие же, которые приносил Лёша Тане) и ушел.
***
Утекло ещё немного воды в реке времени. Пацанская субкультура спасла Лёшу Мезенцева от суда – поскольку «нормальным пацанам западло стучать ментам», ни одного заявления пострадавшие на Лёшу не подали. Но своей кары Лёша не избежал.
– Одумайся! – кричала отцу мать, снова близкая к кардиоцентру. – Это же твой единственный сын!
Но Сергей Витальевич стоял каменным истуканом, скорбный и черный, в душе уже похоронивший отпрыска. Он забрал ключи от домашнего сейфа, где лежали сбережения семьи Мезенцевых, и никому не выдавал их. Мать билась о сейф раненной птицей, плакала, умоляла, даже на коленях стояла – муж был непреклонен.
Лёшка по повестке, конечно, не пошел. За ним послали патруль. Отец-мазепа сам отпер дверь и пропустил патруль в Лёшкину детскую комнату. Два дюжих бойца взяли равнодушного Лёшку под белы рученьки и вывели навсегда вон. За щекой Лёшка держал папиросу с карибской марихуаной. В военкоматских камерах высушил её на батарее, засмолил – и когда дошла его очередь, тупо мотал головой, отвечая военкому односложно и пьяно:
– Ин-на… Ин-на…
Военком вначале улыбался, думая, что это имя девушки – а когда понял смысл сокращенного посыла – посерьезнел и выписал Лёшке путевку поершистей. Лёшку побрили, и вместо Рики Мартина он стал похож на Ивана Чонкина. Обмундировали в какие-то обноски и отправили на вокзал.
В вагоне воинского эшелона Мезенцев-младший предложил солдатне сыграть в карты на компот. Карт ни у кого не было – на сборах отобрали. Лёшка, предполагавший такой вариант, пошел в туалет доставать из заднего прохода игральный шестигранный кубик. Тщательно помыл его под струей крана – и тут заметил, что окно в туалете по чьей-то оплошности не заперто. Бритоголовый Лёша высунул кочан на свежий ветер – вдохнул мазутно-пирожковый запах вокзала и подумал: «Вот сигануть сейчас… И ищи ветра в поле… А толку-то?» Коммунизма не будет – как спел «Мумий тролль»!