Александр Филиппов – Фантасофия… Академик мира сего… 2000—02 годы (страница 7)
А Танька стараниями Мезенцева-старшего уже начала ходить. Она металась по перронам, чтобы найти Лёшу. Видимо, Бог иногда помогает таким жаждущим – Таню принесло прямо под открытое окно, где нежилось на последнем солнышке её несчастье.
– Лёша! Лешенька!
– Я ещё узнаваем? – кокетливо спросил Мезенцев, погладив свою искусственную плешь.
– Я буду ждать тебя…
– Не надо, Таня! Оттуда не возвращаются!
Таня рыдала. Они протянули друг другу руки – высота вагона была такова, что они еле дотянулись – и застыли в непонятном предсмертном единстве. Мимо, как сказочном сне, проплыла в сторону садовых электричек Пульхерия Львовна с рюкзаком и лопатой. Полюбовалась на бритого Лёшу в солдатской робе, и стала назидательно наставлять ребенка, которого вела за руку:
– Вот! Будешь плохо учиться – так же кончишь!
А Лёша и Таня ничего не замечали вокруг.
– Прости меня за все, Танюша! – попросил Мезенцев, когда поезд дрогнул стальными креплениями, и его натужно поволокло в сторону небытия.
– Это ты! Ты, Лёшенька прости меня, дуру, из-за меня всё…
– Не… Ладно, ты в голову не бери! Найди себе путевого мужика с тип-топ работой, будь счастлива…
– А ты?!
– А я должен порадовать папана! Хоть раз в жизни доставить ему радость – я его этим не баловал! Жди меня в цинковом, родная моя, любимая моя! Я обязательно вернусь, в цинке и бронзе, и буду лучше, чем при жизни…
Поезд волокло все быстрее. Таня пыталась бежать – но бегала она пока плохо, не все до конца, как говорил академик Мезенцев «прикипело». В конце концов, она упала, рыдая, ободрав коленки, тоскливо глядя вслед уходящему от неё Лёше.
– Ладно! – хлопнул себя по ляжкам Лёша, когда потянулся за окном зелёный садовый пояс города. – Утрём скупые мужские слёзы! Нас ждет прекрасный компот из просроченных червивых сухофруктов!
В тот же вечер он сыграл в кости так умело, что получил восемнадцать дополнительных стаканов компота.
– Чтобы в старости не было простатита, – поучал он солдатушек, с тоской взирающих на его богатство, – надо больше ссать!
Их веселье прервал ротный, ворвавшийся в общак с криком:
– Встать! Старший по званию!
Все вскочили и вытянулись по швам. Лёшка выпучил глаза, да так, что вокруг хихикать начали.
По общаку к себе в купейный прошел полковник медицинской службы Прокопий Порфирьевич Мезенцев. Два золотых погона со змеями, обвившими чаши, торчали на петлицах за бородой сердито и чопорно.
– Всех по одному ко мне на осмотр! – приказал Прокопий Порфирьевич. – Я им покажу, сукиным детям, как стекло толченое глотать!
– Да ну тебя, дед! – покачал головой Лёша. – Помереть толком – и то не дашь…
ПРОЕКТ «АРХЕЙ»
(ПАРОМ НА СТИКСЕ)
Я пришел в больницу железнодорожников в своей милицейской форме с лейтенантскими погонами, хотя и вовсе не по службе: просто так легче было преодолеть кордон вахтеров и задать начмедам несколько вопросов по моей кандидатской диссертации.
Я устроился соискателем на кафедру психологии заштатного мединститута подмосковного города, потому что кандидату наук автоматически присуждают капитанское звание, а в лейтенантах, сиречь в мальчиках на побегушках, мне ходить надоело. Грезя о милицейской карьере, я попросил своего научного руководителя, профессора Иосифа Моисеевича Кренделя дать мне тему «полегшее» и «помягше».
– Ну… – помял он лошадиными губешками. – Пожалуй… раз уж вы, мой юный друг, так хотите быть капитаном… Вот простенькая темка: корреляция психологических комплексов при соматических заболеваниях… Потянете?
За моими плечами лежало перепаханное поле университетского образования. И я потянул этот жребий, понятия не имея, ЧТО вытяну на самом деле. Служил я тогда много, по десять-двенадцать часов в сутки погон не снимая, но время было, и я кропал в персональный компьютер что мог, а в свободную минутку вез все это Кренделю, и он от души правил, роняя перхоть, как пыль веков, на скрижали моей милицейской мудрости.
– Мало фактологии! – ворчал Крендель, сморкаясь в цветастую тряпку от семейных трусов, заменявшую ему носовой платок. – Мало эмпирики!
За эмпирикой меня и принесла нелегкая в железнодорожную больницу. Там я впервые увидел звезду нашего города и Академии наук Прокопия Порфирьевича Мезенцева. То есть вначале я увидел его джип, который в нищих научных кругах вызывал много пересудов, а потом, в отделении гинекологии – самого академика – палево-седого, моложаво подтянутого и до неопрятности бородатого. Когда он смеялся – гортанно, то как-то неестественно закидывал бороду, и на лацкане его модного двубортного костюма сияли две звезды Героя Социалистического труда.
Мезенцев, как я узнал потом, приперся сюда выяснять анализ ДНК, поскольку судился с очередным своим самозваным внебрачным сыном по поводу наследства; словно мотыльки на огонь, слетались жулики на его богатство, искать легкой поживы…
Мы оба ждали начмеда, и в ожидании разговорились. Академик узнал цель моего визита, пожал мне руку при знакомстве, дал несколько методологических советов при написании диссертации. Как сейчас помню:
– И главное, не забудьте, молодой человек, не более 60-ти знаков в строке… Обычно там вмещается 65—70 знаков, очень, очень распространенная ошибка!
Затем Мезенцев поглядел на свои странные часы. При взгляде поближе это оказались вовсе не часы, а прибор с массой разноцветных, похожих на секундные, стрелочек. Все эти стрелочки колебались из нулевой позиции, будто на причудливом барометре.
Я не удержался и спросил с присущей мне преступной непосредственностью:
– Прокопий Порфирьевич, а что это такое?
– Это… – нахмурился он. – Это часы.
– И вы по ним узнаете время?
– Нда… – хмыкнул он. – Можно и так сказать…
В эту секунду одна из стрелок на его псевдочасах сильно отклонилась от нулевой отметки. Это смутило академика, он встревоженно заозирался вокруг.
– Слушай, лейтенант! – сменил он дружеский тон на приказной. – У тебя оружие с собой?
– Бог с вами, Прокопий Порфирьевич… Я ж по поводу диссертации пришел…
– Тогда стой у дверей гинекологической смотровой. Внутрь не лезь – тебе еще жить и жить…
– А что собственно…
Академик меня не дослушал. Он пошел к смотровой стремительным шагом, на ходу вытаскивая из старомодного желтого портфеля белый халат и чепчик врача. Он как-никак был академиком медицины и имел право войти в смотровую, где голые женщины. А я, естественно, не мог…
– Ну-с, больная… – толкнул дверь академик.
Дверь была заперта. Мезенцев глянул на свои наручные: там стрелочка отклонилась ещё сильнее.
– Может, они там просто собачатся… – пробормотал в бороду академик, но преодолел смущение и велел мне твердым голосом:
– Давайте вместе… плечом… дверь высадим…
Я не отдавал себе отчета в том, что делаю. Магия мезенцевского обаяния мешала мне трезво рассуждать. Он решил – я выполнил.
Ветхая дверь вылетела с первого удара, и мы ворвались в святая святых гинекологии…
Огромный, звероподобный мужик с лицом гориллы, с не мерянной силой в волосатых руках, стоял с окровавленным инструментом над распятой в гинекологическом кресле молодой девушкой. Глаза девушки выражали абсолютный ужас, по лбу градом катился пот – но рот молчал – он был наглухо заклеен пластырем. Руки и ноги распятой закреплялись скотчем – несколькими грубыми сильными оборотами намертво приклеив её к безобразному седалищу.
– Ну-с, батенька, что тут у нас? – с прищуром поинтересовался академик Мезенцев.
Мужик-горилла зарычал, раскинул забрызганные кровью руки и бросился на академика по-медвежьи. Мгновение – я ничего не успел сообразить – а академик уже охвачен зверем в окровавленной зеленой больничной униформе. Утробно рыча, мужик стискивал Мезенцева все сильнее и сильнее, я стоял, как завороженный, глядя на это и бессильный что-то понять, что-то сделать…
Казалось – сейчас позвоночник старика хрустнет и Мезенцева не станет. Но вот академик выпростал свою бороду и её колючей волосней направленно кольнул гориллу прямо в глаза. Тысячи гибких игл впились в этот момент в белки и радужную оболочку зверя-гинеколога. Он заурчал, временно ослеп, от боли ослабил захват и Мезенцев вырвался.
– Ну что же вы! – заорал академик на меня. – А ещё мент!
Я очнулся, вышел из ступора и нанес слепой горилле свой коронный удар ботом в висок. Для верности добавил с разворота в пах – и отключил преступника.
В этот момент уже набежал на шум падающих эмалированных тазиков персонал больницы, и наконец-то хоть что-то объяснилось. У охранника внизу, на вахте, нашлись ржавые наручники, бог знает с каких времен лежавшие у него в ящике стола. Детину в больничной униформе приковали к батарее, его никто не опознал: естественно, это был не гинеколог. Настоящего гинеколога нашли в шкафу, оглушенного ударом мраморной статуэткой «Ленин и дети». Горилла думала, что убила врача. К счастью для гинеколога он лишь потерял сознание.
Освободили девушку, но из её сбивчивой истерики ничего путного выудить не удалось. Впрочем, и не потребовалось: картина была ясна по наиболее адекватному рассказу тети Глаши, больничной уборщицы. С её слов я и составил первый протокол.
– А он полчаса назад пришел! – охотно болтала тетя Глаша. – Страшный такой, я его ещё спрашиваю: вы к кому, гражданин? А он говорит: друга навестить! И авоську мне показывает, а в ней три апельсина… Сам, подлец – теперь понятно мне – ишь, шмыг в смотровую к нашему доктору Гришину… Чуть ведь не убил его, мерзавец!