Александр Евдокимов – От татей к ворам. История организованной преступности в России (страница 16)
Начнем с наиболее очевидных фактов. В тексте прямо говорится как минимум о двух губных старостах по имени Симеон и Иван. С большой уверенностью можно сказать, что первый являлся представителем дворовой литвы, записанный в дворовой тетради по городу Романову, князь Семен Александрович Гнездиловский. Он фигурирует как пошехонский и романовский губной староста в 1560 г., спустя 10 лет после убийства Адриана, и в этом нет ничего удивительного, если учесть, что в некоторых случаях губные старосты могли в течение более чем 10 лет сохранять свой пост или избираться несколько раз на значительные сроки. Другого губного старосту возможно идентифицировать с Иваном Плюсковым, занимавшим эту должность в 1564 г. Вероятно, он и кн. С. А. Гнездиловский вместе возглавляли пошехонско-романовский округ.
Итак, налицо существование в середине XVI в. общей пошехонско-романовской губы, разделенной на более мелкие округа, от каждого из которых избирались губные целовальники. Но кто же еще разбирал дело о нападении на Пошехонскую обитель и убийстве Адриана, кроме губных старост? Помимо губных старост и персонала губной избы, рассказчик упоминает о неких «царских прикащиках». Дело в том, что Белое село уже в начале XVI в. по завещанию Ивана III было царской вотчиной, перешедшей по наследству к Василию III, а значит, оно и его жители ведались теми самыми царскими приказчиками.
На взаимоотношения последних с губными старостами проливает свет уставная грамота царским Подклетным селам Переяславского уезда. Согласно ей выборные земские судьи должны были в случае татьбы или разбоя судить вместе с губными старостами по губным грамотам. Подобный механизм действовал в дальнейшем и в других случаях: например, ямской староста также обязан был участвовать в суде с губными старостами подведомственного ему человека. Представляется, что в таких судах роль первой скрипки играли все же губные старосты, но даже в этих случаях у их партнеров по процессу оставалась важная функция «бережения», то есть надзора и контроля за судом. Естественно, в 1550 г., когда земская реформа еще не началась, место выборных судей занимали царские приказчики, и именно поэтому они присутствовали на процессе для защиты интересов своих подопечных.
Изъяв поличное у Матренина, губные старосты сочли возможным сразу же привести его к пытке. Будучи поднятым на дыбу заплечных дел мастером, он вскоре начал давать показания перед «многими людьми» (т. е. всеми теми, кто, как было указано выше, вершил суд), сознавшись не только в этом преступлении, но и в других злодеяниях, совершенных им ранее. При этом Матренин указал имена своих подельников-белосельцев. Он рассказал, что после убийства они бросили тело Адриана на рубеже двух волостей, а наутро собирались сжечь в костре, но не обнаружили его на оставленном месте. Проведя следствие, губные старосты и царские приказчики писали в Разбойный приказ, отослав туда материалы дела для вынесения приговора.
Обратим внимание, что губные старосты начали пытать Ивана Матренина, если верить житию, только по результатам изъятого поличного. Хотя памятники того времени обычно выдвигали необходимым условием для пытки проведение обыска, в них все же не содержалось четкого ответа на вопрос, когда можно было считать подозреваемого «доведшимся» до пытки. А значит, здесь губной староста и его товарищи должны были принимать решение самостоятельно. В Москве довольно быстро отреагировали («не по множе времене») на присланные материалы разбойного дела и вынесли свой приговор («повеление царево»): Иван Матренин был повешен, а остальные приговорены к пожизненному тюремному заключению.
В житие также сообщается, что имущество виновных («дворы их и статки и животы их с пашнями…») было продано и составило 50 рублей, отданных в Разбойный приказ: «повеле (царь —
Любопытно, что первое упоминание о Разбойном приказе (под синонимичным именем Разбойной избы) относится к 1552 г., а житие Адриана Пошехонского отсылает нас к еще более ранней дате, к 1550 году. Впрочем, и здесь есть свои за и против. С одной стороны, нельзя забывать, что первая часть жития была составлена в самом начале 70-х гг. XVI в., поэтому автор вполне мог называть это учреждение современным для него термином. С другой стороны, да, приказ достоверно существовал уже в 1552 г., но это только лишь первое упоминание о нем, то есть он вполне мог появиться гораздо раньше. Наконец, надо учитывать архаичность термина «изба», который ко второй половине XVI в. сменяется «приказом». Из всего этого с большой долей вероятности можно сделать вывод о существовании Разбойного приказа уже в 1550 г., а само упоминание в житии с некоторыми оговорками считать самым ранним.
Житие Адриана Пошехонского рисует перед нами неоднозначный портрет губных старост. С одной стороны, Семен и Иван честно исполняют свои обязанности, расследуя дело и приводя в действие приговор. С другой стороны, а она заметна не сразу, население явно опасается их, даже если личные качества не вызывают сомнений. Так, один из жителей села Иванники Сидор с соседями роковой ночью с 5 на 6 марта 1550 г., когда разбойники, бросив мертвого игумена, вернулись в Пошехонскую обитель, дабы продолжить грабеж, подобрали его тело и похоронили той же ночью без службы, так как «заблюлися выемки от губных старост». Разбойники предусмотрительно бросили тело на границе двух волостей, где и находились Иванники. Понятно, что этим злодеи хотели запутать следствие, ведь если бы они не успели сжечь тело поутру, тогда подозрение пало бы на жителей сел и деревень обеих волостей. Именно страх за себя и других неповинных людей заставил Сидора, его сына Ивана и их соседей замолчать более чем на 70 лет, пока, наконец, давно принявший постриг в монастыре старец Иона (в миру Иван Сидорович) не открыл всю правду своему духовному отцу игумену Лаврентию в предсмертной исповеди.
Откровенно непривлекательно выглядит фигура белосельского губного старосты Кирилла Васильевича Хвостова (губной стан переехал в Белое село в первой половине XVII в.), осуждавшего невинных и, несмотря на получение двойных откупов, продолжавшего притеснять обитель.
Наконец, если посмотреть на картину, которую нам рисует автор жития, как на целостное полотно, то мы увидим перед собой многие черты тогдашней преступности. Банда белосельцев, конечно, была собрана к случаю попом Косарем, своеобразным предводителем и организатором этого дела, и составляла не менее 20 человек. Именно столько, по нашему мнению, потребовалось бы на то, чтобы за одну неполную ночь произвести такое разбойное нападение. Лишь большая группа преступников могла позволить себе работать по разным направлениям: одни грабили, другие караулили выходы, третьи отвозили тело убитого игумена, четвертые вязали насельников обители и бросали их в подпол, пятые вламывались в церковь, а потом все они вместе увозили свою добычу в Белое село.
Очевидно, что многие из них были искушенными в разбойном ремесле. На это указывает и некоторый профессионализм в действиях при разбойном нападении, и ряд психологических моментов. Все тот же Иван Матренин, рассказавший под пыткой о своем богатом преступном опыте, не обнаружив в ларце драгоценностей, испугался и вспомнил о своеобразной «корпоративной» этике: пришел виниться перед Косарем за то, что «дерзнух неподобная украдох у своея братии». Вопрос о том, что необходимо было делать с неожиданно появившимся «злым» поличным, решался на сходке тех же участников нападения («тем же братиею рассмотрих поп Косарь…» или «и реча се им…»). Услышавший эту дискуссию церковный служебник Баба про себя засмеялся и иронически заметил: «Безумен поп невесть, где девати, восхоте разбой творити такожде и душ человеческих побивати, устроих себя от неправды, богатство собирати и красти у сосед своих орудие…» Здесь хорошо видно, что предметом для насмешки стал непрофессионализм преступников и в частности попа Косаря, который, решив встать на путь разбоя, не знал, как спрятать поличное.
Здесь мы наблюдаем двойственную ситуацию: с одной стороны, преступники-белосельцы — это простые жители со своими «животами, статками и пашнями», с другой — они неплохо организованы, стоят заодно, имеют своего главаря, отменно вооружены (одни «в доспесех с мечи», другие «в саадацех», а третьи «с копии и рогатины») и даже исповедуют что-то вроде собственной разбойничьей этики. Эти противоречия свидетельствуют, что разбойники-белосельцы представляют собой пример довольно средний, типичный для своей эпохи.