Александр Евдокимов – От татей к ворам. История организованной преступности в России (страница 18)

Учитывая все имеющиеся законодательные акты и судебные решения, возглавлявшие Разряд думные дьяки Федор Лихачев и Михаил Данилов распорядились отдать в крестьяне семьи убийц вместе с имуществом родственникам Алферия Засецкого с поручными записями, в которых его братья, двоюродный Дмитрий и родной Григорий, обещали держать крестьян в удаленных от пограничья поместьях и не «побить до смерти». Что до оставшихся четырех преступников, то они определялись в тюрьму до царского указа. Дальнейшая судьба этих заключенных нам не известна.

Дело об убийстве Алферия Засецкого среди прочего интересно тем, что по его материалам мы можем проследить, хотя и в самых общих чертах, то, каким образом судьи выносили приговор, какие законодательные акты они учитывали и как отбирали и растолковывали прецеденты. Разрядные дьяки, прежде всего, решили освободить крестьян Дмитрия Засецкого, решив, что в их действиях не было измены, поскольку они «бегали за рубеж не с умышленья, убояся в Алферьеве убийстве пытки». Измена, судя по всему, также не инкриминировалась и собственно убийцам Алферия, скрывавшимся за пределами государства от уголовного преследования. Затем судьи, по-видимому, учтя дела, приведенные в памяти из Разбойного приказа, отдали семьи убийц Григорию Засецкому.

Как мы отметили ранее, лишь четырем преступникам так и не вынесли приговор, отложив его на потом. Судя по всему, здесь судьи, опиравшиеся на содержание памяти из Разбойного приказа, не смогли принять решение о том, какой прецедент следует взять за образец, и решили вынести дело на рассмотрение царя и/или Боярской думы. Нельзя исключать и того, что дьяки могли быть запутаны выбором того способа, которым надлежало умерщвлять убийц. Действительно, память из Разбойного приказа перечисляла по меньшей мере три казни (сожжение, четвертование и повешение), применявшиеся к тем, кто «побивал своих бояр».

Ограбление сына боярского Федора Плясова, следствие и суд по которому растянулись на 6 лет, было одним из самых значительных уголовных дел в Воронежском уезде второй четверти XVII в. Особенность этой во многом типичной истории разбойного нападения заключается в полноте сохранившейся документации, что является большой редкостью для архивов местных учреждений той эпохи.

3 ноября 1630 г. разбойники ворвались в имение Ф. Плясова, которого в тот момент не было дома. Преступники жестоко пытали огнем его жену, дочь и зятя, чтобы узнать о хранившихся ценных вещах. В результате они присвоили 50 р., 40 пудов меда, 4 пуда воска, 18 ульев с пчелами, несколько коробов одежды, 2 лошадей, а также множество других вещей (седло, самопалы, котлы, топоры, телеги и т. д.).

Судя по всему, родственники Плясова опознали всех шестерых разбойников. Ими были атаманы и их крестьяне одного из сел Воронежского уезда. Кроме показаний Плясова, других улик против подозреваемых у властей не имелось. По законам того времени губной староста Н. Г. Тарарыков опросил почти 350 человек из близлежащих населенных пунктов. В результате по материалам показания населения были задержаны 3 человека: атаман Богдан Тарасов (по прозвищу Пробитый лоб), а также крестьяне Клеймен Саранча и Лука Чистяк (по прозвищу Неделя). Однако Тарасова из-за недостатка улик вскоре отпустили, и уже на следующий день его убили при невыясненных обстоятельствах. Другие 2 подозреваемых были отданы на поруки, при этом на свободе все еще оставался один из разбойников.

В марте 1631 г. один из воронежских священников пригласил Плясова к себе домой пить вино. Придя в гости к священнику, он увидел в его дворе одного из разбойников, Антона Рогача. Однако священник, его зять и наймит не дали Плясову схватить преступника. Они вынудили Плясова поклясться, что он не будет сообщать властям о Рогаче. Кроме того, под угрозой применения силы Плясов отдал им 20 р. Пострадавший Плясов немедленно сообщил об этом инциденте властям, которые отдали на поруки священника и взяли под стражу его зятя, однако Рогачу удалось скрыться.

Далее в деле наступила небольшая пауза. В Воронеже ждали решения Разбойного приказа о проведении дальнейших следственных действий. В июле 1631 г. губной староста получил грамоту из Москвы, согласно которой требовалось пытать нескольких человек, среди которых был и Чистяк. Последний под пыткой признался в совершении преступления и указал, что они отвезли часть краденого меда другому атаману К. Кодулину. Кодулина немедленно задержали и посадили в тюрьму, но вскоре ему удалось сбежать. Власти подозревали, что побег стал возможен благодаря помощи сторожей, среди которых, кстати, был атаман И. Борода со своими людьми. Найти Кодулина власти так и не смогли, а вот имущество его было конфисковано и продано, а деньги взяты в казну. Подобно Кодулину, совсем недолго в тюрьме пробыл и пойманный через некоторое время Рогач, также сбежавший из-под стражи.

Показания Чистяка позволили подтвердить вину обвиненного Плясовым атамана Тимофея Лебедянца, который до этого находился на поруках. Казалось, что дело можно закрывать. Имущество разбойников было конфисковано, остальные люди, каким-либо образом связанные с преступниками (священник, его зять, наймит и сторожа), были оштрафованы. В сентябре 1632 г. губной староста Н. Г. Тарарыков был занят тем, что продавал имущество преступников, которые оказались людьми весьма небедными. В том же году Тарарыков был убит несколькими воронежцами.

Дело продолжилось лишь в 1635 г., когда был назначен новый губной староста Б. И. Кречков. К тому моменту все, кто находился в тюрьме, были отпущены. Добиваясь справедливости, Плясов поехал в Москву в Разбойный приказ, где добился указа о взятии с преступников оставшихся денег для компенсации полученных убытков и продаже того имущества, которое оставалось опечатанным. Последнее известие о получении компенсации относится к 1636 г., что позволяет предположить, что именно в этом году судебное решение было полностью приведено в исполнение, а само дело закрыто.

По-видимому, из-за долгого срока следствия и организационных проблем преступникам удалось отделаться легкими наказаниями. Тимофей Лебедянец умер на свободе, не было к тому времени под стражей и Чистяка, К. Саранча был бит кнутом и отпущен на поруки. Остальные также были отпущены на поруки и отделались штрафами.

В июле 1679 года в Москве на Красной площади казнили стольника Прохора Кропотова с двумя его сообщниками, братом Лаврентием и Максимом Лихаревым. Это первый известный нам случай, когда представители высшего сословия, Прохор Кропотов и его товарищи по эшафоту вместе с несколькими десятками представителей царского двора, составили разбойничью банду, которая несколько лет грабила и жгла села и деревни Подмосковья, не гнушаясь убивать тех, кто вставал на их пути.

Когда злодеяния преступников получили огласку, правительство направило отряд за Кропотовым и его подельниками, которые пытались бежать от преследователей. Другие преступники явились с повинной, надеясь на смягчение наказания.

Власти были обеспокоены делом Кропотова не менее, чем население, поскольку глава шайки не просто грабил и убивал, но и говорил, что готов сбежать в Польшу, а затем двинуться с ее королем войной на Москву. Бравада Кропотова, по-видимому, расценивалась царем и его окружением не иначе как государственная измена.

Казнь Кропотова на Красной площади стала событием для современников, которые сравнивали ее с расправой над Степаном Разиным в 1671 г. Вот как описал казнь злодея-стольника один из очевидцев: «Привезли к Москве разбойника преждебывшаго его царского величества стольника Прохорку Кропотова. А везли ево по Тверской улице на телеге, на которой был привезен вор донской казак Стенка Разин, окован же, и петля над головой весела. Июля в 17 день, пытан, его казнили на площади Красной, голову отсекли за его воровство, что он многие села и государеву казну разбивал и многих людей губили и деревни выжигал и всякое блудное насилье над бояронами и над девицами чинил».

В отличие от главарей, рядовые члены банды отделались сравнительно легко: те, кто провинился сильнее всего, были сосланы на житье в Сибирь, а другие потеряли высокие придворные чины и снова вернулись на службу в провинцию.

Причины, по которым Кропотов и многочисленные представители других дворовых чинов первый и последний раз в истории Московского царства промышляли разбоем в Подмосковье, доподлинно неизвестны. Но это вовсе не значит, что организованной преступности среди высшего сословия не существовало. Так, по мнению историка П. В. Седова, преступники, которые не так давно дослужились до чинов при царском дворе, среди прочего нуждались в средствах для того, чтобы продолжать вести образ жизни, пристойный для элиты конца XVII столетия. Оказавшись на престижной службе, вчерашние провинциальные дворяне оказались развращены «соблазнами столичной жизни».

8. Казачьи разбойные набеги

Казачье сословие занимало особое положение, вольное настолько, что их налеты и разбои становились угрозой для соседних стран и бедствием для местного населения. Формируясь на приграничных территориях за счет притока беглецов из центральных и западных районов России, казаки представляли серьезную силу. В начале XVII века казачьи отряды изрядно пополнились за счет боевых холопов, которые ранее несли военную службу в личной охране землевладельцев и которых хозяева более не могли прокормить, прогоняя их со двора. Казачьи окраины в большом количестве принимали беглых крестьян, которые не хотели мириться с окончательным закабалением. После принятия Соборного уложения 1649 г., закрепившего бессрочный поиск беглецов, крестьяне восприняли вступление в ряды казаков как единственный способ укрыться от преследования. Казачьи отряды также неизменно комплектовались из числа дезертиров, преступников и других беглецов, над которыми висела угроза поимки и расправы на «большой земле». Такой контингент задавал общую расположенность казаков к военным операциям, разбою и грабежам.