Александр Ермилов – «Эхо Падших Светил» Книга Первая: Пробуждение Тени (страница 3)

– Во имя всех предков и молота Тора… что это такое, отец? – выдохнул он, смотря на свою окровавленную, трясущуюся от напряжения руку.

Торван, тоже вернувшись к обычному виду, вытирал кровь и грязь с лица. Его единственный глаз горел мрачным, неукротимым огнем.

– Ничего из того, что водится в наших лесах. Ничего из того, что описано в хрониках предков. Это не от мира сего. Это пришло извне. Из тьмы.

Внезапно тела убитых существ начали странно пульсировать. Плоть потемнела, сморщилась, словно бумага в огне, и с треском, похожим на хруст ломающегося льда, начала рассыпаться в черный, мелкий, словно стеклянный, песок и пепел. И в воздухе, прямо над этой медленно оседающей черной пылью, повис тихий, четкий, абсолютно бесстрастный и чужой голос. Он звучал не в ушах, а прямо в сознании, в самой глубине разума, холодный и безжизненный, как голос звездной пустоты.

«…Первая кровь пролита… Первая печать сломана… Он ждет… Первый Ключ… в Глубинах… Найден…»

Слова оборвались, оставив после себя леденящую, зияющую пустоту в умах всех, кто их слышал. Черный пепел развеял внезапно налетевший порыв ледяного ветра с моря, словно сама Этерия стремилась стряхнуть с себя эту скверну.

Все стояли в оцепенении, не в силах вымолвить и слова. Ужас был не в виде тварей, какими бы чудовищными они ни были, а в этом голосе – голосе, лишенном всего живого, полном древнего, нечеловеческого интеллекта и неумолимой, непостижимой цели.

Элвин первый опомнился. Он подошел к проломленному частоколу, к тому месту, откуда пришли твари, и посмотрел на запад, в сторону непроходимого, мрачного Темнолесья, где вековые деревья сплелись в непроглядную стену. Он закрыл глаза, отбросив все звуки деревни – стоны, причитания, звяканье оружия, – и сосредоточился всем своим существом, всей своей морской сущностью. И его обостренные чувства, его дар, его кровь уловили там, в самой сердцевине чащи, за многие мили, слабый, но неумолимый, навязчивый пульс. Холодный, металлический ритм, похожий на биение механического сердца, на мерный стук молота по наковальне тьмы, отстукивающий такт в такт его собственному сердцу. И этот ритм звал. Манил. Бросал вызов.

Он обернулся к отцу и дяде. Лицо его было бледным, как мел, но решительным, а в глазах стояло новое, не по годам взрослое понимание.

– Это был всего лишь первый разведчик, – произнес он с леденящей уверенностью, заставляя бывалых воинов смотреть на него с новым чувством. – Разведка боем. Они проверяли нашу силу, наши рубежи, нашу волю. И этот скрежет… этот стук… он там. В глубине леса. Он ждет. Он пробуждается.

Торван мрачно кивнул, сжимая рукоять своего топора так, что древний, дубовый черенок, казалось, затрещал под его железной хваткой.

– Тогда нам нужны не только когти и стальные мускулы, но и знание. Острое копье ничего не значит против тьмы, если не знаешь, куда его направить. Боргун, – он повернулся к брату, – собери лучших. Десять самых крепких, быстрых и хладнокровных. Бери Хальду и ее лучших лучниц, их глаза видят то, что скрыто. Выдвигаетесь в Темнолесье на рассвете. Идите по следу, ищите логово, источник этой заразы. Узнайте, что это и откуда оно приползло. Но не вступайте в бой с тем, что не можете одолеть. Вернитесь с вестями.

– А я, отец? – спросил Элвин, уже зная, чувствуя в животе тяжелый камень, ответ.

Торван долго смотрел на сына, в чьих глазах, таких непохожих на глаза других лайканов, плескалось отражение тревожного, бескрайнего моря.

– Ты, сын мой, отправишься в путь один. Ты поедешь на восток, через горы, через долины, к Белой Башне Летописцев. Они должны узнать о том, что случилось здесь, на самом краю мира. Их знания, их пыльные свитки и карты – наш единственный свет во тьме, что надвигается на нас. И ты должен спросить у них… что есть «Первый Ключ». И где искать эти Проклятые Глубины. Твой дар… твоя кровь… может быть, лишь они помогут тебе найти ответы, что скрыты от наших глаз и когтей. Это твоя доля. Твое бремя.

Элвин понял. Это было не изгнание, не наказание. Это было веление судьбы, кованой на наковальне веков. Самая важная миссия в его жизни. И самая опасная. Он кивнул, сжав губы, не в силах вымолвить ни слова.

На следующее утро, когда бледное, больное солнце Этерии, Арк-Элион, только тронуло верхушки сторожевых башен Лох-Нора, два отряда покинули деревню.

Малый – Элвин в одиночку, верхом на быстроногом шагоходе по кличке Громобой, механическом коне на шести суставчатых ногах, подаренном племени давным-давно странствующими торговцами с востока. За его спиной был перекинут надежный меч отца, а у пояса висела походная фляга и мешочек с припасами, который вручила ему мать со слезами на глазах – вяленое мясо, твердый сыр, лепешки и маленькая, заветная горстка целебных кореньев. Его лицо было серьезным, взгляд устремленным вперед, на дорогу, что вилась меж холмов, теряясь в утренней дымке.

И большой отряд – Боргун и десять отборных воинов, среди которых была и суровая, молчаливая Хальда с тугой, натянутой тетивой на плече и колчаном, полным оперенных стрел. Они не оглядывались, уходя ровным, решительным шагом в мрачные, поглощающие свет и звук теней Темнолесья, что чернело на горизонте зловещим частоколом.

Элвин на вершине последнего холма, откуда еще был виден Лох-Нор, задержал своего шагохода и оглянулся. Его родная деревня казалась такой маленькой, хрупкой и невероятно отважной булавкой, вонзившейся в бок суровой, безразличной скалы, на краю бескрайнего, свинцового моря. Дымок из очагов поднимался тонкими струйками к небу, словно последние молитвы уходящему миру. Он не знал, что ждет его в пути – разбойники ли на перевалах, хитрые ли топи на болотах, враждебно ли настроенные поселения людей. Не знал, найдет ли он ответы у молчаливых, замкнутых Летописцев в их далекой Башне, что, по слухам, была сложена из костей древних левиафанов.

Он лишь знал, ощущал это нутром, каждой каплей своей странной крови, что тихий, размеренный, суровый, но понятный мир Лайканов Лох-Нора пал сегодня ночью, как пали под ударами когтищ дубовые бревна частокола. И началось нечто новое. Нечто древнее и страшное, пришедшее из тьмы времен и пространств.

А далеко на западе, в самой сердцевине непролазного Темнолесья, у подножия черных, оплавленных не огнем, а временем и чем-то еще более жутким развалин башни, что не была построена ни людьми, ни лайканами, ни даже Ва’лар, из глубокой, зияющей трещины в земле, слабо мерцая синим, неестественным, холодным светом, струился туман. Он был тяжелым, как ртуть, и не рассеивался под ветром, а стелился по земле, выжигая всю жизнь под собой. В тумане этом что-то шевелилось. Нечто большое. Множественное. И оно не просто ждало. Оно созидало. Строило. И звало. И пульсирующий, скрежещущий зов его, не слышимый ухом, но ощущаемый душой, расходился по миру, как круги по воде, выискивая тех, кто мог его услышать.

Глава Вторая: Дорога на Восток

Конь-шагоход Элвина, верный Громобой, чьи шесть суставчатых конечностей были отлиты из темного адамантия мастерами забытой гильдии механофоргов, мерно переступал, вздымая облачка рыжей пыли с древней Мостовой Царя. Камни под его ногами, некогда тщательно отесанные и подогнанные друг к другу с искусством, ныне утраченным мира сего, так что в щель между ними нельзя было просунуть и лезвия ножа, теперь лежали растрескавшимися, сдвинутыми с места могучими корнями деревьев-долгожителей – исполинских чернодревов, чья кора была тверже железа, а кроны терялись в вечной пелене облаков. Они были покрыты жестким серым мхом, что шептал забытыми словами при ветре, и ядовито-желтым лишайником, чьи споры могли свести с ума того, кто вдохнет их дым при сжигании. Эта дорога, гласили предания, была проложена в Эпоху Воссоединения, в те легендарные времена, когда люди, Ва’лар и даже некоторые кланы лайканов шли плечом к плечу под знаменами Пророка Элиана, чтобы отстроить мир заново из пепла Великого Схлопывания. Ныне же она была почти забыта, призрачной нитью, едва заметной на теле Этерии, лишь смутно угадывающейся под наносами времени, словно шрам, затянувшийся на ране мира. Местами ее вовсе поглощали топи – зловонные трясины Туманых Болот, где в мутной, маслянистой воде плавали пузыри мертвого газа и цепкие ветви плакучих ив-душительниц хватались за его плащ, словно костлявые руки утопленников, жаждущие утащить живого в свою илистую могилу.

Элвин ехал уже два дня, и тревога в его сердце, поселившаяся там в ту роковую ночь в Лох-Норе, не утихала, а лишь возрастала, подобно черной туче на горизонте, подпитываясь зловещей, гнетущей тишиной окружающего леса – леса, что звался Отверженной Чащей. Древние деревья, чьи ветви сплетались в подобие готических сводов, стояли недвижимы и безмолвны, словно каменные стражи забытого королевства. Ни единая птица не нарушала молчания своей песней, ни малейший шелест не выдавал присутствия лесного народца. Даже воздух, обычно напоенный ароматами хвои и влажного мха, казался спертым и тяжелым, будто сам лес, вся природа Этерии, затаила дыхание в ожидании неотвратимого и ужасного, подобно эльфийскому войску, застывшему перед натиском древнего Зла. Он вспоминал леденящий душу, бездушный голос, прозвучавший из пепла: «Первый Ключ… в Глубинах…». Что это за Ключ? Неужели настоящий, железный, подобный тем, что запирали великие врата подземных городов гномов? Или нечто иное, символическое – знание, сила, заклятие? И какие Глубины имелись в виду? Морские пучины, куда ушел его предок-морской народ, ауль-на-мир, в свои хрустальные города? Подземные пещеры, где копошатся слепые твари и спят древние черви? Или это была одна из тех метафор, что так любили использовать в своих туманных, многослойных пророчествах мудрецы-Летописцы, к которым он держал путь, чьи умы были запутаны веками знаний? Мысли путались, усталость давила на плечи тяжелым плащом, а рана на плече, полученная в ту ночь, ноющая и глубокая, напоминала о себе при каждом неловком движении, жаля, как раскаленный уголек.