Александр Ермилов – «Эхо Падших Светил» Книга Первая: Пробуждение Тени (страница 2)

– Вода шепчет недоброе, дядя, – отозвался Элвин, и его собственный голос прозвучал ему чужим после долгого молчания. – Она не просто холодна. Она… больна. В ее шепоте слышится скрип, будто точит свою косу безжалостный жнец, которого не видно, но чье присутствие чувствует всякая живая душа.

Боргун нахмурился, его желтые, звериные глаза, способные разглядеть мышь в сумерках за сотню шагов, сузились, вглядываясь в лицо племянника. Сам он не слышал песен моря, считая это бабьими сказками, но уважал странный дар Элвина, как уважают старое, непонятное, но острое оружие, которое может однажды спасти жизнь всему роду.

– Скрип может исходить от стаи крабодавов, обгладывающих китовую тушу, выброшенную последним штормом, или от сетей старика Эйнара, что трет о камень прилив, – проворчал он, поправляя рукоять тяжелого боевого топора за поясом. – Не выискивай беду в каждом шорохе волны, парень. От этого голова треснуть может. Лучше спустись и помоги нам. Старейшина Торван созывает совет у большого костра. Ночью стражники на Часовом Утесе слышали странные звуки с запада. Не звериные. Не штормовые. Иные.

Они молча спустились по узкой, выбитой в скале тропе, на которой лишь их цепкие ноги могли найти опору. Элвин проходил мимо женщин, чинивших сети своими острыми, быстрыми когтями, их низкое, утробное напевание сливалось со скрипом игл; мимо детей, игравших в «Охоту на вастака», где самый маленький и проворный изображал уродливого морского монстра, а другие, рыча, гонялись за ним; мимо кузницы, где двое дюжих оборотней с обожженными шерстинками на руках отбивали мощный, размеренный ритм своих молотов о раскаленный металл, готовя наконечники для гарпунов и зубья для бобовых ловушек. Все было привычно, прочно, вечно, как смена приливов. Но сквозь эту привычную, выстраданную веками жизнь Элвин чувствовал ту же тревогу, что исходила от воды, – тонкую, ядовитую нить страха, протянутую в самом воздухе, отравлявшую запах дыма и вкус соленого ветра.

Вечером, когда над Лох-Нором зажглись первые факелы, вставляемые в железные кольца на стенах домов, все племя собралось у большого костра на центральной, вымощенной плоским камнем площади. Пламя, пожирающее смолистые поленья, отражалось в десятках звериных глаз, вспыхивало на отполированных наконечниках копий и зубцах секир. Вождь Торван, могучий и седой, словно скала, поросшая мхом, с шрамом через левый глаз, полученным в схватке с болотным медведем, поднялся с своего резного трона из ребра кита. Тишина упала мгновенно, нарушаемая лишь треском поленьев, далеким рокотом прибоя и скулением ветра в щелях домов.

– Охотники с западных рубежей вернулись с пустыми руками, – голос Торвана был низким и глухим, как подземный гром, рокотом, идущим из самой груди. – Зверь ушел. Весь лес вымер, будто вымерз. Ни следа оленя, ни пения птицы, ни даже шелеста ползуна в подлеске. Тишина. Тишина, что кричит громче любого зверя. Или все живое вспугнуло нечто, перед чем умолкает даже голодный вастак.

Он сделал паузу, давая своим мрачным словам проникнуть в сознание каждого собравшегося, заставить задуматься самых отчаянных сорвиголов.

– А ночью стража на Часовом Утесе слышала… пение.

По рядам прошел недоуменный, встревоженный гул. Люди переглядывались.

– Пение? В глухомани Темнолесья? – усмехнулся один из молодых воинов, Эрвин, известный своим буйным нравом. – Может, это лесные духи, ши-моны, пируют, свадьбу справляют? Или сирены с потерянного корабля манят?

– Замолчи, щенок, и сними ухмылку с морды, – отрезал Торван, и его взгляд, полный суровой правды, заставил юношу смолкнуть и потупить взгляд. – Это было не пение. Это был скрежет. Скрежет камня по стеклу, железа по кости, скрежет, от которого стынет кровь в жилах. Оно сводило разум с толку, кружило голову. Уарта, что стоял на посту, нашли на рассвете. Он был в сознании, но его разум плавал где-то далеко, за туманом. Он бормотал одно и то же, словно заевшую пластинку, о «сияющих осколках во тьме» и о «голосе, что зовет из колодца мира».

Элвин почувствовал, как холодный слизень пробежал по его позвоночнику. Он вспомнил свой сон. Скрип в воде. Стук механического сердца.

– Отец, – он шагнул вперед, и все взгляды, полные ожидания и страха, устремились на него. – Я тоже слышал… в воде… этот скрежет. И мне снится…

Но его слова потонули, были сметены и разорваны новым звуком – пронзительным, душераздирающим криком ужаса и боли, донесшимся с западного края деревни, со стороны главных ворот. Крик оборвался, сменился яростным, звериным рычанием, звоном стали о сталь, а затем – ужасающим, не принадлежащим ни зверю, ни человеку, ничему земному визгом, от которого кровь стыла в жилах, а по коже бегали мурашки.

Торван, не говоря ни слова, с лицом, окаменевшим от гнева и тревоги, выхватил свой огромный, знаменитый на все побережье боевой топор «Громова Секира».

– К оружию! Лайканы, ко мне! Защищаем дом! Женщины и дети – в большие дома! – его рык прокатился над площадью, и мгновенно деревня взорвалась движением.

Мужчины, рыча и сбрасывая с себя одежду, в мгновение ока преображались, их тела покрывались густой блестящей шерстью, мускулы вздувались, когти и клыки удлинялись, становясь смертоносным оружием. Женщины, не показывая страха, хватали детей и запирали их в самых крепких, общих домах, сами же вставали на защиту порогов с косами, топорами и луками, их глаза тоже светились звериным огнем. Элвин почувствовал, как знакомый жар пробежал по его жилам, зверь внутри него проснулся, шерсть встала дыбом на его затылке. Он и Боргун, уже наполовину преобразившийся в огромного бурого медведя, бросились вслед за Торваном к частоколу.

То, что они увидели у главных ворот, заставило даже бывалых воинов, видавших и медведей, и разъяренных вастаков, замереть на мгновение в леденящем ужасе. Существо, на голову выше самого высокого воина, похожее на гигантского, тощего, голодающего паука, но слепого, с огромной, зияющей, безгубой пастью на месте головы, усеянной рядами игловидных, искривленных зубов, ломало мощные когтищами дубовые бревна частокола, словно гнилые прутья. Его кожа была мертвенно-бледной, полупрозрачной, как у глубоководной твари, и сквозь нее тускло, в такт невидимому сердцу, пульсировали синие, ядовитые, светящиеся прожилки. Оно издавало тот самый металлический скрежет, который Элвин слышал в воде, – сухой, безжизненный звук трения хитина о хитин.

Рядом металась вторая тварь, уже израненная копьями первой стражи. Один из стражников, старый, седой воин по имени Рольф, учивший Элвина впервые обращаться с копьем, лежал на земле, его живот был ужасающе распорот, но он еще пытался ползти, отчаянно цепляясь когтями за землю, оставляя за собой кровавый след. Тварь, не обращая внимания на торчавшие из ее боку древки, неумолимо, с жуткой, машинной точностью приближалась к нему.

– Вперед! За родичей! За Лох-Нор! – проревел Торван, и его крик вновь влил ярость в сердца воинов. Группа оборотней в ярости бросилась на чудовищ.

Бой был яростным, хаотичным и страшным. Когти тварей, длинные и острые как бритвы, рассекали воздух со свистом, оставляя глубокие рытвины в земле и щепки от бревен. Один из молодых лайканов, слишком рванувшийся вперед, был подцеплен на коготь и отброшен к стене дома с раздробленной грудной клеткой. Его предсмертный хрип был коротким и ужасным. Кровь, темная и почти черная, брызнула на камни.

Но ярость лайканов, защищающих свой дом, была страшнее любого чудовища. Они набрасывались на тварей стаей, впивались клыками в студенистую, холодную плоть, рвали ее когтями, ослепляли ударами копий. Боргун, могучий в своей медвежьей форме, схватил одну из конечностей второй твари и с ревом, напрягая все свои силы, вывернул ее, с хрустом ломая хитин и вырывая ее с корнем. Тварь издала тот самый пронзительный визг. Торван своей секирой отсек голову первому монстру, но та, отделенная от тела, продолжала биться на земле, слепая пасть жутко щелкала в пустоте, пытаясь укусить камень.

Элвин не помнил, как полностью преобразился. Он действовал инстинктивно, его движения были быстрыми, плавными и точными, словно сама вода направляла его, позволяя предугадывать удары. Он уклонялся от смертоносных взмахов когтищ, чувствуя их приближение по малейшему движению воздуха, по изменению давления, по едва уловимому изменению скрежета. Он впился клыками в шею твари, что подбиралась к раненому Рольфу, и почувствовал во рту вкус мерзкой, ледяной, солоноватой слизи. Тварь взвыла и отшатнулась, отвлекаясь от своей жертвы.

Наконец, последнее существо пало, пронзенное десятком копий, изрубленное на куски. Воцарилась тяжелая, давящая, звонкая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием воинов, возвращавшихся к человеческому облику, стонами раненого Рольфа, которого уже уносили в дом, и тихим, противным шипением, исходящим от тел монстров, будто из них выходил воздух.

Элвин, постепенно возвращаясь к себе, чувствуя слабость в коленях, стоял над поверженным чудовищем. Он чувствовал исходящую от него, от его разорванной плоти волну абсолютного, космического холода и бесконечной, слепой, всепоглощающей ненависти. Это была не ярость раненого зверя, а нечто иное, пустое, механическое и всепоглощающее.