Александр Ермилов – «Эхо Падших Светил» Книга Первая: Пробуждение Тени (страница 1)

Александр Ермилов

«Эхо Падших Светил» Книга Первая: Пробуждение Тени

Книга «Эхо Падших Светил»

Книга Первая: Пробуждение Тени (часть Первая)

Пролог: Хроника Угасания и Возрождения

Летописец Ормэйн сидел в тишине Башни Последнего Воспоминания, и перо его, вырезанное из кости давно угасшей птицы, скрипело по пергаменту, сотканному из устойчивых водорослей Глубинных Морей. Он вписывал последние строки в Великую Хронику Солнечной Эры, прежде чем обратиться к летописи новой, чье имя было еще неведомо.

«…И так подошло к концу царствование Светила. Не враги низвергли его, не оружие смертных пронзило его ядро, но истощение духа, коим пресытилось оно за эпохи гордого сияния. В году от Исхода человечества 2228-м, как ведут счет на древней колыбели, Солнце стало угасать.

Великая Зима, пришедшая с небес, была горше всех битв. Ледяные щупальца ее сжали Землю, и отчаяние, чернее космической пустоты, овладело сердцами сынов и дочерей человеческих. И в этом отчаянии они обратили взоры к иным силам. Из Бездны явился Голос, не имеющий тела, существо, кое мы именуем Сайл’Нар, Бездонный Шепот. Он сулил спасение, требуя взамен малую толику: позволение войти в наш мир. И обезумевшие от холода правители дали согласие. Сайл’Нар научил их возводить под куполами из прозрачной стали целые города на дне океанов, дабы укрыться от стужи на поверхности. Он даровал знания, кои позволили превратить тюленей, дельфинов и могучих китов в морской народ, ауль-на-мир, – разумных, дышащих и водой, и воздухом, дабы те служили и помогали людям в новых чертогах. Он же научил добывать Энергию Бездны – черпать силу из ничто, что меж звездами.

Но за каждую милость Шепот требовал плату. И платой той были души. Холод Солнца сменился холодом в сердцах. Гордость и жажда власти, что всегда тлели в человечестве, разгорелись с новой силой. Колония на Марсе, к тому времени уже могущественная твердыня, обрела Оружие Последнего Суда и потребовала независимости, грозя обратить его на остывающую Землю.

Были и светлые деяния: героям удалось усмирить ярость огнедышащих гор Олимп и Эребус, даруя отсуд еще на несколько зим. Но это было подобно свече, зажженной в ледяной пустыне.

Затем пришла Тихая Чума с корабля «Эксельсиор», вернувшегося с края неизвестного мира. Она не убивала плоть, но пожирала память, волю, обращая разумных в пустые оболочки. И лишь тогда люди узрели истинную природу Сайл’Нара. Он был паразитом, питающимся жизненной силой, болезнью, разумной и бесконечно древней.

Война с ним длилась тысячелетия. Человечество, обескровленное, было вынуждено бежать, заложив основы новой жизни в системе далекой желтой звезды, что назвали Элион – Солнце-Изгнанник. Новая планета, Кайрос (Шанс), была суровой и почти пустой. Ее климат и остатки воздействия Сайл’Нара вызывали мутации у немногих выживших.

Цивилизация пала. Люди забыли величие предков и жили стаями, борясь за скудные ресурсы. Но даже в глубокой тьме тлеет искра. Явился Пророк Элиан, несущий учение о морали, вере и единстве. Его Церковь Воссоединенного Света, с помощью иных, добрых инопланетных существ – Ва’лар, – вернула людям утраченные знания.

Наступила новая эра. Казалось, зло побеждено. Люди побороли болезни, развили свой разум, обрели бессмертие и познали Единого, Творца Вселенной, с коим могли беседовать. Цивилизация расцвела на многих планетах.

Но гордыня – семя, что прорастает в любую эпоху. В году 6287-м от Исхода была обнаружена Великая Завеса, предел мироздания. И вновь раздались голоса, требовавшие идти дальше, бросить вызов самому творению.  И вновь немалая часть душ воспротивилась сему безумию, предупреждая о гневе Единого.

Их не послушали.

Конец Света 6289-го года не был взрывом. Он был тишиной. Великая Завеса не открылась – она Схлопнулась. Законы мироздания переписались за мгновение. Искусственные солнца погасли, связь с Единым оборвалась, бессмертие было отринуто. Миры погрузились в сумерки, а из образовавшейся на месте Завесы трещины в реальность стало сочиться эхо всех прошлых ошибок, всех ужасов и страхов. И среди них – знакомый, леденящий душу Шепот.

Ныне мы, потомки тех, кто выжил в Сумерках, живем в хрупком равновесии. Наш мир, Этерия, освещается бледным светом угасающего искусственного солнца Арк-Элион и сиянием далеких звезд. Мы помним. И мы ждем. Ибо Хроники гласят, что, когда придет время, явятся те, в ком течет кровь древних героев, кровь морского народа, кровь самих Ва’лар. Избранные, коим суждено исправить ошибки прошлого и навсегда заткнуть уста Бездне…»

Перо Ормэйна замерло. Он поднял голову и взглянул в узкое окно башни. Над темным лесом висела бледная, больная луна Этерии. Где-то там, в тенях, он знал, таилось Зло, которое не могло умереть. Оно только ждало.

И тишину ночи пронзил далекий, душераздирающий вой. Не волка и не какого-либо иного известного зверя. Это был крик чего-то, что помнило вкус забвения и жаждало вернуться.

Летописец содрогнулся. Время ожидания, быть может, подошло к концу.

Глава Первая: Тень над Лох-Нором

Владения народа Лайканов цеплялись за скалистые берега Внутреннего Моря Этерии, словно последние зубы великана, готовые сомкнуться под натиском вечных штормов, что приходили с седых просторов, где некогда процветали империи людей. Земля здесь была суровой и гордой, не терпящей слабости, вознаграждающей лишь силу да стойкость. Леса, подступавшие к самым стенам поселений, были древними и глухими, полными немых теней и шепотов, что старше самой памяти Лайканов, шепотов о временах, когда искусственное солнце Арк-Элион горело ярко, а по дорогам ходили иные существа.

Их деревня, Лох-Нор, была не построена, а высечена из самой скалы, выросла из нее, подчиняясь ее суровой воле. Дома, сложенные из темного, почти черного базальта, добытого в каменоломнях на севере, и крепкого мореного дуба, что веками выдерживал ярость океана, стояли низко и прочно, прижавшись друг к другу, как стадо овец в бурю. Крыши их были покатыми, покрытыми плотным слоем дерна и вереска, чтобы удерживать тепло долгими зимами, и с них дождевая вода стекала ручьями в выдолбленные каменные желоба, что вели в глубокие цистерны. Между домами на натянутых канатах висели гирлянды из сушеных водорослей «плащ русалки», луковиц горького чеснока и пучков дымной полыни – древние обереги, отпугивающие злых духов, морскую плесень и дурные сны. Воздух всегда был влажным, густым, пропитанным соленым дыханием моря, сладковатым дымом очагов, где жгли морские водоросли и торф, и острым, звериным, но не отталкивающим запахом самих обитателей – запахом мокрой шерсти, кожи и дикого меда.

Лайканы не любили чужаков, и эта нелюбовь была высечена в камне их истории. Их законы, переданные от отца к сыну, от матери к дочери, были древни и просты, как удар точильного камня о сталь: сила клана – выше личной, верность вождю – нерушима, охрана рубежей – первейший долг. Они помнили заветы, данные самому первому из их рода, Хранителю Лесов и Скал, великому оборотню Ульфрику, самими Ва’лар: оберегать эти земли от того, что приходит извне, что шепчет из глубины вод или ползет из чащи Темнолесья, что несет на себе печать иного, чуждого мира.

Элвин, сын вождя Торвана, сидел на своем излюбленном утесе, что нависал над бухтой, подобно каменному стражу, застывшему в вечной дозорной позе. Под ним яростные волны, пенные и серые, как шкура старого волка, бились о скалы, вздымая облака ледяной колющей пыли. Солнце Этерии, Арк-Элион, висело в небе бледным, размытым диском, давая свет, но мало тепла. В жилах Элвина, помимо горячей крови оборотня-лайкана, текла иная, древняя и забытая кровь – кровь Морского Народа, ауль-на-мир, ушедшего в легенды. Дар этот был и благословением, и проклятием, отделявшим его от сородичей. Он слышал не просто грохот прибоя – он слышал песню моря, целую симфонию: глубокий гул течений, несущих тепло из неведомых краев, печальные трели китообразных на дальних стойбищах, шелест песчаных дюн на дне, перекатывающих черный магнитный песок. И ныне, вот уже несколько лун, эта песнь звучала фальшиво, сбивалась с ритма. В ее многоголосье вплелась новая, тревожная и противная нота – холодный, металлический скрежет, похожий на скрип ржавых врат, ведущих в никуда, на стук механического сердца, заблудившегося в живой плоти мира.

Ему также, с недавних пор, снился навязчивый сон: юноша его лет, с лицом, искаженным не столько болью, сколько яростной решимостью, сражающийся в кромешной, абсолютной тьме глубоких подземных шахт. Его рука, обжигаемая липким, черным, холодным пламенем, судорожно сжимала древко копья, что источало зловещее, фиолетовое сияние, от которого слезились глаза.

– Опять ты витаешь в облаках, племянник, пока другие чешут затылки над скучными заботами? – раздался приглушенный, грудной рык позади него, заглушаемый ветром.

Элвин обернулся, отрывая взгляд от гипнотизирующей игры волн. На краю утеса, твердо стоя на мощных ногах, стоял Боргун, его дядя, могучий, как медведь, воин с густой, проседевшей черной бородой, в которую были вплетены амулеты из когтей вастака и клыков снежного тролля. Его плащ из толстой волчьей шкуры, снятой с вожака стаи, трепал ветер, но сам Боргун казался незыблемой частью скалы.