Александр Ермилов – «Эхо Падших Светил» Книга Первая: Пробуждение Тени (страница 4)
На третий день, когда бледный свет Арк-Элиона, больше похожий на призрачное свечение, чем на солнечный луч, едва пробивался сквозь пелену вечных облаков, путь его пролегал через ущелье, известное на немногих уцелевших картах как Расколотая Секира. Скалы здесь вздымались к небу черными, острыми, как зубья исполинского зверя, пиками, и казалось, они впиваются в самое брюхо неба, пытаясь разорвать его. Говорили, что ущелье было прорублено одним ударом секиры самого Тора, первого вождя и объединителя кланов лайканов, в эпической битве с каменным великаном Грак'нуром, чье сердце было из чистого обсидиана. На дне его, в глубокой теснине, где царил вечный полумрак, бушевала река Стентор, пенная, серая и неистовая, ее рев был подобен голосу разъяренного титана, оглушал и навевал первобытный ужас, напоминая о ничтожности смертных. Мост через нее, некогда величественное сооружение из резного белого камня, добытого в каменоломнях Лунных Гор, и светящейся стали Ва’лар, что сияла изнутри мягким светом, теперь был полуразрушен, оплавлен пламенем древних войн и изуродован временем, которое не щадит даже творения великих. От него осталась лишь узкая, скользкая от вечных брызг и влажного, склизкого мха каменная арка, больше похожая на горб спины доисторического чудовища, застывшего в вечной попытке переползти на другую сторону и навсегда окаменевшего под взглядом богов.
Сердце Элвина сжалось, предчувствуя беду. Переход выглядел смертельно опасным, а отступать было некуда. Он спешился, ласково похлопал Громобоя по металлической шее, чувствуя под рукой вибрацию сложных механизмов, скрытых под броней.
– Ну, дружище, придется нам быть повнимательнее, – пробормотал он, и его голос прозвучал неуверенно в оглушительном реве воды, словно писк мыши в львином рыке. – Ни шагу в сторону, слышишь?
Осторожно, ощупывая ногой каждый камень, каждый выступ, он начал медленное, мучительно неторопливое движение по арке. Ветер, зажатый в каменном коридоре ущелья, выл и свистел, завывая в многочисленных расселинах, и в его многоголосом, почти разумном завывании Элвину чудились знакомые, ненавистные звуки – тот самый металлический скрежет, тот бездушный, лишенный всякой теплоты шепот, что парализует волю. Он чувствовал себя мухой на ладони у незримого, враждебного великана, готового в любой момент сжать пальцы и раздавить его в лепешку, и от этого ощущения кровь стыла в жилах.
Он был на самой середине моста, самом узком и опасном его участке, где камень был особенно гладким и коварным, когда Громобой внезапно замер, упершись всеми шестью конечностями, как вкопанный, и издал низкий, тревожный гудящий звук – тот самый предупредительный сигнал, который Элвин слышал лишь пару раз в жизни, и оба раза это предвещало большую беду. Механический конь пятился назад, тяжело перебирая ногами, его оптические сенсоры, обычно светившиеся ровным, успокаивающим голубым светом, замерцали тревожным, кроваво-алым. Холодный пот, несмотря на пронизывающий ветер, выступил на спине Элвина. Он насторожился, втянул воздух носом, пытаясь уловить то, что почуяла его искусственный, но верный спутник, чьи датчики были в тысячи раз чувствительнее человеческих органов. И почувствовал. Тот же запах, что и от тварей у частокола Лох-Нора: запах озона, как после грозы, влажного подземного камня, пахнущего могильным холодом, и чего-то кислого, сладковато-трупного, от которого сводило желудок и кружилась голова.
– Друг, не сейчас, прошу тебя, – тихо, почти умоляюще сказал он, с усилием дергая поводья, но Громобой не поддавался, его механизмы напряглись до предела, издавая тихое, встревоженное жужжание. – Не подводи меня сейчас.
Было поздно. События уже катились по накатанной колее рока.
Из-за скальных выступов над мостом, из тени, что была чернее самой черной ночи, бесшумно, как падающие тени, не нарушая ни единым звуком оглушительный рев реки, спустились три фигуры. Они были похожи на тех существ, что напали на деревню, но выше, тоньше, изможденнее, словно сама суть тьмы, вытянутая в бескостную, неестественную нить, лишенная всякой телесной основы. Их длинные, костлявые, многосуставчатые конечности заканчивались когтями, длинными, изогнутыми и острыми как бритвы, отливавшими синевой отравленной стали, и, казалось, они впитывали в себя даже тот скудный свет, что пробивался в ущелье. Но самое ужасное были их «лица» – или то, что должно было быть лицами. Абсолютно гладкие, без глаз, без рта, без ноздрей, лишь слегка впалые, мертвые участки на месте органов чувств. Они не видели в привычном смысле. Они чувствовали жизнь, вынюхивали ее, как акулы кровь в воде, ощущали биение живого сердца на расстоянии. И сейчас они чувствовали Элвина, его страх, его боль, его жизнь – и жаждали все это погасить.
Одна из тварей, самая крупная, с размашистыми, несоразмерно длинными руками, прыгнула на арку моста прямо перед Элвином, вонзив когти в камень с такой силой, что брызнули искры, а камень треснул с сухим, зловещим щелчком. Две другие опустились позади, на том конце моста, откуда он пришел, отрезая путь к отступлению с безжалостной, математической точностью. Они двигались синхронно, без суеты, без эмоций, с жуткой, выверенной, почти машинной точностью, как хорошо отлаженный механизм смерти.
У Элвина не было времени на страх, на раздумья, на сомнения. Древняя ярость Лайкана, врожденный, звериный инстинкт защищать свою жизнь и свою территорию, вспыхнула в нем ярким, очищающим пламенем, сжигающим все остальные эмоции, оставляя лишь голую, первобытную потребность выжить. С громким, яростным рыком, который слился с ревом реки в едином диком хоре, он бросил поводья и отдался преображению, позволив зверю внутри вырваться на свободу. Это было больно и стремительно – кость хрустела, перестраиваясь, мышцы растягивались и наполнялись нечеловеческой силой, прочная серая шерсть покрывала его тело густым, защитным слоем, а лицо вытягивалось в звериную морду с длинными, смертоносными клыками, обнаженными в оскале. Через мгновение на мосту стоял уже не юноша-мечтатель с тревогой в глазах, а свирепый зверо-воин, порождение грозных скал и бурного моря, дышащий яростью и готовый разорвать угрозу в клочья.
Тварь перед ним издала тот самый, ненавистный визгливый скрежет, звук, сверлящий мозг и леденящий душу, и ринулась в атаку, ее коготь пронесся в сантиметре от головы Элвина, разрезая воздух со свистом. Он встретил удар мощным, размашистым взмахом своей когтистой лапы, отшвырнув тварь назад с силой, что заставила ее пошатнуться на краю пропасти. Но сзади уже наступали двое других, беззвучные и неумолимые. Одна из них, проигнорировав Элвина, словно считая его менее значительной угрозой, вонзила свой длинный, игловидный коготь в бронированный бок Громобоя, пытаясь вывести из строя сложный механизм, найти слабое место. Механический конь, верный друг, взревел от боли и ярости – не животной, а механической, холодной ярости машины, чью целостность нарушили, – развернулся с неожиданной для его размеров проворностью и ударил агрессора всей мощью своей стальной, усиленной передней ноги. Раздался сухой, удовлетворяющий хруст ломающегося хитина, и тварь, издавая невыносимый, пронзительный визг, похожий на скрежет металла по стеклу, потеряла равновесие и слетела с моста в бурлящую, безжалостную пучину реки Стентор, где ее мгновенно поглотили и унесли пенные языки.
Элвин бился отчаянно, с яростью загнанного зверя, оттесняя первую тварь к самому краю пропасти. Его стихия была ярость, сила, неистовство, слепая мощь; их – бездушная, расчетливая, не знающая усталости, сомнения или страха жестокость. Второе существо, оставшееся сзади, воспользовалось его увлеченностью, его слепой яростью, и прыгнуло ему на спину, вцепившись мертвой хваткой. Ледяные, обжигающе-холодные когти, несущие в себе мороз небытия, впились ему в уже поврежденное плечо, углубляя старую рану. Нечеловеческая боль, острая и пронзительная, как удар кинжала, пронзила его тело, и он зарычал, больше от ярости, от чувства предательства собственной плоти, чем от страдания. Он попытался сбросить ее, бился о скалы, стараясь раздавить тварь о камень, но она держалась мертвой, неослабевающей хваткой, ее гладкая голова прижималась к его шее, и он чувствовал исходящий от нее леденящий холод.
И в этот миг наивысшего отчаяния, когда темнота уже начала застилать его зрение, а силы казалось покидали его, с самой вершины ущелья, откуда падал слабый, разбавленный луч света, прорвавшийся сквозь вечную пелену, прозвучал чистый, высокий, хрустальный звук, похожий на звон крошечного, идеального колокольчика, но в то же время полный невероятной силы и власти. Он перекрыл и рев воды, и скрежет тварей, и его собственное тяжелое дыхание, наполнив ущелье странным, неземным спокойствием. В воздухе, прямо над сражающимися, вспыхнула яркая, ослепительная искра, которая за мгновение превратилась в стрелу, сплетенную из чистого, сгущенного света, стрелу, что пела тонкой, высокой нотой, летя к своей цели. Она пронзила тварь на спине Элвина с ювелирной, сверхъестественной точностью, не задев его самого. Чудовище не издало ни звука, просто забилось в последней, беспомощной судороге и начало рассыпаться в черный, мелкий, дымящийся пепел, который тут же сдуло ветром, словно его и не было.