Александр Ермилов – «Эхо Падших Светил» Книга Первая: Пробуждение Тени (часть 2) (страница 2)

Шепот стал настойчивее, соблазнительнее, он тек по его жилам, как теплый, темный мед, приглушая остроту боли, предлагая взамен могучее, уверенное пламя гнева. Он больше не атаковал. Он предлагал. Протягивал руку помощи в бушующем море горя, единственную твердую опору в рушащемся мире.

Кедрик посмотрел на свою черную руку, сжатую в трясущийся кулак. Узоры на ней, казалось, пульсировали в такт Шепоту, стали темнее, почти багровыми, живыми. Он чувствовал исходящую от нее силу. Темную, губительную, отравленную, но, несомненно, могущественную. Ту самую, что могла бы спасти его отца, если бы он принял ее тогда. Ту, что могла бы остановить Лордора, разорвать его на части, отомстить. Силу, которая сейчас казалась единственным, что имеет смысл в этом уничтоженном мире.

– Сын вождя, не слушай его, – сурово, но с дрожью в голосе сказал Харган. Он снова попытался приблизиться, но Кедрик отпрянул, как от огня. – Это ложь. Горькая, сладкая ложь, чтобы сломать тебя, чтобы превратить в него. Это ловушка!

– А что есть правда? – огрызнулся Кедрик, и его голос зазвучал чуждо, горько, словно скрип ржавых петель. – То, что мой отец мертв? То, что мой дом – это пепел и кости? То, что я теперь никто и ничто, безродный изгой в выжженной пустыне? Это не ложь, Харган! Это единственная правда, что у меня осталась! Все остальное – честь, долг, надежда – это пыль!

Он встал, пошатываясь, как пьяный, и отвернулся от них, от их сочувствующих, испуганных лиц. Он смотрел в непроглядную тьму пустыни, но видел лишь падающие стены Орт-Карака, пляшущие в огне, и гордое, искаженное болью лицо отца в последний миг.

– Он предлагает мне силу. Силу отомстить. Сделать с Лордором и его приспешниками то, что они сделали с моим отцом. И что мне остается, скажи? Молиться бездушным звездам? Плакать в песок, как беспомощный ребенок? Или… – он сжал свою черную руку так, что костяшки побелели, и ему показалось, что он чувствует, как Тьма внутри него отвечает, с готовностью сжимаясь, наполняя мышцы свинцовой тяжестью и уверенностью, – принять это? Взять то, что мне предлагают, и обратить это против дарителя?

Шепот в его голове ликовал, это был беззвучный, торжествующий вихрь.

«…да… вот… так… наконец-то… гнев… ярость… они… сильнее… скорби… они… не парализуют… они… дают… силу… двигаться… вперед… уничтожать…»

Тарик, все это время молча наблюдавший, сделал шаг вперед. Его лицо в лунном свете было похоже на маску из старого, полированного дерева – непроницаемую и полную древней, безмолвной мудрости.

– Месть, – произнес он тихо, и его голос прозвучал как приговор, – это питье соленой воды из высохшего колодца. – Он посмотрел прямо на Кедрика, и его взгляд, казалось, пронзал тьму и ярость, достигая самой его израненной души. – Чем больше ты пьешь, тем сильнее твоя жажда. Она обжигает горло, разъедает внутренности, но не приносит жизни. Она не вернет твоего отца. Она не воскресит твой дом. Она не напоит тебя. Она лишь заставит тебя пить снова и снова, пока ты не умрешь от жажды с полным желудком яда. Она убьет в тебе того, ради кого ты хочешь мстить. Твоего отца в тебе самом.

– Тогда я умру! – взорвался Кедрик, оборачиваясь к нему, его лицо было искажено гримасой, в которой смешались боль и ненависть. – Но я возьму его с собой! Я сотру его с лица земли, я заставлю его почувствовать хоть тень той боли, которую он причинил мне!

Он сжал свою черную руку в кулак, и ему показалось, что он чувствует, как Тьма внутри него отвечает, с готовностью сжимаясь, обещая исполнение всех его самых мрачных фантазий. Шепот ликовал, он был теперь не голосом, а ощущением, темной уверенностью, заполняющей все уголки его сознания.

«…да… вот… так… гнев… ярость… они… сильнее… скорби… они… дают… силу… двигаться… вперед…»

Кедрик закрыл глаза, пытаясь ухватиться за эту ярость, как утопающий хватается за соломинку. Но сквозь багровую пелену гнева пробивался другой образ. Не лицо отца в последний миг ярости, а каким оно было раньше – суровым, но справедливым в своем каменном тронном зале. Полным тихой, несгибаемой гордости за него, за его любознательность, за его стойкость. Гордости за то, что он, его сын, не принял дар Тьмы, не предал свою сущность ради легкой силы. Он вспомнил его руку на своем плече в момент изгнания – не гневную, а тяжелую от неподъемной боли и веры.

И этот образ, этот тихий взгляд отца, причинял ему боль куда более острую и невыносимую, чем любая ярость, любое желание мести. Он резал по живому, напоминая о том, что он теряет, на что готов променять память о нем.

Он сделал глубокий, прерывистый, всхлипывающий вдох. Борьба внутри него была титанической, раздирающей. С одной стороны – соблазнительная, легкая, мгновенная сила мщения, обещающая заткнуть зияющую дыру в его сердце черной, жгучей яростью. С другой – холодная, невыносимая, горькая как полынь правда и слабый, угасающий, но все еще теплящийся свет памяти о том, кем он был, кем был его отец, и что именно он пытался защитить, жертвуя всем.

– Уходи, – прошептал он, обращаясь к Шепоту, к тьме внутри себя, его голос был беззвучным, полным изнеможения. – Оставь меня. Убирайся.

На миг воцарилась тишина. Давление в его голове ослабло, ядовитое присутствие отступило, но Кедрик отлично чувствовал – оно не исчезло. Оно затаилось в самой глубине, в тенях его души, наблюдая, выжидая следующего момента слабости, следующей волны горя, чтобы снова предложить свой простой, разрушительный выход.

Кедрик открыл глаза. В них больше не было слез. Лишь пустота, как после бури, и хрупкая, но твердая решимость, выкованная в горниле невыносимой боли. Он встретился взглядом с Харганом, потом с Тариком.

И где-то в глубине его души, в тех самых тенях, Шепот тихо, удовлетворенно смеялся, зная, что семя проросло и укоренилось глубоко. Осталось лишь дать ему время, полить его кровью и отчаянием, и оно принесет свой горький, ядовитый плод. Охота продолжалась, и добычей становилась его собственная душа.

Глава Двадцать вторая: Песнь Забвения

Путь, который избрала Рифа, вел прочь от хоть сколько-нибудь обжитых туннелей Мрак-Нура, прочь даже от тайных троп охотников на глубинных спрутов. Он уводил вглубь колоссальной подводной расселины, известной в мрачных хрониках Глубинников как Ун-Даргал – Ущелье Отверженных Снов. Эта зияющая трещина в теле подводного плато казалась незаживающей раной самой Этерии, из которой сочилась тьма древнее, чем первые города ауль-на-мир. Стены этого каньона, черные и скользкие от вечной влаги, уходили ввысь, теряясь в сумрачном подкупольном пространстве, где соленые воды океана смешивались с влажным, спертым воздухом пещеры, создавая вечный, душный туман, в котором тонул взгляд и терялось чувство времени. Воздух здесь был тяжелым, им было трудно дышать, и он пах не просто сыростью, а вековой плесенью и чем-то метафизически тленным.

Стены ущелья, от самого дна до невидимого верха, сплошь были покрыты гигантскими грибами, чьи размеры и формы бросали вызов любым законам биологии поверхности, рожденные под давлением тысячефутовой толщи воды и впитывающие эманации древнего ужаса. Это были Нур-Гхали – Грибы Вечного Покоя. Их ножки, толстые и корявые, как стволы окаменевших древних дубов Этерии, были испещрены пульсирующими биолюминесцентными прожилками, мерцавшими тревожным, ядовитым синим, фосфоресцирующе-зеленым и бледным, похоронным лиловым светом. Шляпки же их, широкие, как поляны для битвы, испускали непрерывный, гипнотический поток густого, искрящегося спорового дыма. Он клубился в воде и воздухе, медленно и неумолимо заполняя все пространство, словно живая, разумная и жаждущая душ пелена забвения. Воздух в карманах пещер был густым, сладковато-приторным, с отчетливой металлической нотой на языке и примесью чего-то гнилостного, от чего немело нёбо, кружилась голова, а сердце начинало биться неровно и тревожно, словно предчувствуя конец.

«Держитесь ближе к скале, в мертвой зоне течения, где споры ложатся гуще, но их поток слабее, – мысленный приказ Рифы был отточенным и твердым, без единой ноты сомнения, словно удар отполированного черного кремня о сталь. – Не вдыхайте полной грудью. Споры Грибов Вечного Покоя не убивают плоть сразу. Они растворяют волю, размягчают разум. Они отворяют врата в ваши глубочайшие страхи и самые сладкие, обманчивые грезы, и те, кто поддается их зову, уже не возвращаются к тому, кем были. Их тела становятся удобрением для новых ростков, их души – частью этой вечной, ложной песни. Это и есть Лес Забвения».

Орлок, плывший сзади арьергардом, язвительно мысленно усмехнулся, и его насмешка, острая и ядовитая, словно жало ската, коснулась их сознания, намеренно лишенная всякой защиты, чтобы причинить боль.

«Для ублюдка и дикарей с поверхности, чьи жизни и так есть сплошная ошибка мироздания, – это благословение, а не наказание. Забвение – лучшая участь для тех, чье существование оскверняет память о великом прошлом. Может, они обретут наконец покой, которого недостойны, и перестанут маячить перед глазами».

Элвин игнорировал его, заставляя себя концентрироваться на каждом движении, на каждом вдохе, который он делал мелко и осторожно. Он плыл рядом с Айлией, стараясь заслонить ее от наиболее густых, клубящихся потоков споровой взвеси, принимая основную дозу яда на себя. Двое выживших стражников из отряда Борена – Элгар и Леод – плыли позади. Их лица под шлемами были землисто-серыми, а пальцы до белизны костей сжимали древки своих коралловых трезубцев – жалкое, беспомощное подобие утерянного при захвате изящного и смертоносного оружия Белой Башни. Самого Борена, все еще слабого от ран, но живого, оставили в Мрак-Нуре – под присмотром жрецов-лекарей и, несомненно, под неусыпным надзором стражи Тар'нука, в качестве залога их возвращения.