Александр Ермилов – «Эхо Падших Светил» Книга Первая: Пробуждение Тени (часть 2) (страница 3)
Они двигались уже несколько часов, измеряемых лишь медленным смещением мерцающих узоров на стенах, и Элвин чувствовал, как странная, тягучая и навязчивая дремота окутывает его сознание, подобно щупальцам мягкой, ласковой, но смертельной твари. Споры делали свое дело, проникая сквозь поры кожи, смешиваясь с кровью, плетя свои паутины в самых темных уголках разума. Воздух мерцал и плыл перед глазами, рождая миражные всполохи – тени, двигающиеся в такт сердцебиению, лица в узорах породы. Он начал улавливать обрывки чужих мыслей, просачивающихся сквозь ослабевшие ментальные барьеры: животный, липкий, всепоглощающий страх стражников, пахнущий потом и холодным металлом; холодную, целеустремленную, как отточенный клинок, ярость Орлока; стальную, непоколебимую, почти машинную решимость Рифы. А еще… музыку. Тихий, призрачный, нереально прекрасный и оттого вдвойне ужасный хор, что пел на языке, которого не существовало, песнь о вечном покое, о сладком небытии, о конце всей борьбы, всей боли, всех воспоминаний.
«…держи связь… Элвин… – слабый, тонкий, как луч света, пробивающийся сквозь толщу мутной воды, мысленный импульс от Айлии пробился через нарастающий, сладкий дурман – …споры… они вскрывают память… вытаскивают наружу самое сокровенное, самое больное… не верь глазам… не верь ушам… держись за меня… за реальность…»
Он увидел, как она плывет, сжав свой посох-клинок так, что кажется, дерево вот-вот треснет, ее глаза закрыты, бледные губы беззвучно шепчут какую-то древнюю мантру, заученную в тишине библиотек Белой Башни, – может быть, защитное заклятье Ва’лар, переданное матерью. Она пыталась бороться с наваждением, уходя вглубь себя, в цитадель собственного разума, возводя стены из знания и воли.
И тогда Грибы запели громче. Их песнь стала властной, неотступной, физически ощутимой, вибрирующей в костях, резонирующей с самой кровью. Она уже не была просто звуком – она была веществом, давлением, проникающим в душу.
Перед Элвином, затмевая реальность, поплыли образы. Чужие, но жутко, до физической боли знакомые. Он увидел Лох-Нор, но не родной, суровый и прекрасный в своем диком величии, а объятый багровым, неестественным пламенем, под свинцовым, пепельным, безжизненным небом, где не светили ни звезды, ни угасшее солнце. Гигантскую, аморфную, живую Тень, сотканную изо лжи и отчаяния, нависшую над заливом, поглощающую свет и надежду, и крошечные, беспомощные фигурки его сородичей, падающие на знакомых улицах, превращающиеся в пыль. И его мать – молодую, прекрасную, с лицом, искаженным нечеловеческим ужасом, бегущую по горящим, раскалывающимся мостовым с младенцем на руках. С ним самим. И над всем этим, под всем этим, внутри всего этого – безликий, всепроникающий, всепоглощающий Шепот, от которого стыла кровь в жилах и скованный ужас парализовал волю.
– Нет… – прошептал он, и его собственный голос показался ему хриплым, чужим, доносящимся из другого измерения. – Это ложь… это не правда… этого не может быть…
«Правда, – прошипел голос, похожий на шелест гниющих листьев на дне самого черного лесного омута, на скрежет стиснутых зубов умирающего. – Единственное грядущее. Если ты падешь. Если дрогнешь. Если проиграешь. Твой дом станет его домом. Твоя мать – его пищей. Твои люди – его тенями. Все, что ты любишь, будет переписано, осквернено, станет частью великой лжи».
Рядом Айлия вскрикнула – беззвучно, но так отчаянно и пронзительно, что Элвин почувствовал это, словно физический удар в самое сердце. Она замерла, уставившись в пустоту перед собой, ее прекрасное, обычно выразительное лицо исказилось от немого, всепоглощающего ужаса и детской, незаживающей, свежей как вчера болью. По ее щекам, смешиваясь с соленой водой, текли настоящие, горячие слезы.
«Мама… – ее мысленный стон был полон такого бездонного отчаяния и вины, что сердце Элвина сжалось в комок. – Я не смогла… я опоздала… прости… я должна была быть там… я должна была спасти… я видела… я видела тебя в Бассейне Предвидения и не успела…»
Элвин понял. Грибы показывали им не просто случайные кошмары. Они вытаскивали наружу самые глубокие, самые сокровенные, самые незаживающие раны души, самое большое чувство вины, самый страшный, неосуществимый страх. Он изо всех сил попытался до нее дотянуться, мысленно, физически, но течение спорового дыма, густое и вязкое, как кисель из кошмаров, разъединяло их, словно раздвигая сами миры, создавая между ними непроходимую пропасть, через которую не мог пробиться даже его недавно приобретенный дар.
И тогда случилось неожиданное. Рифа, плывшая впереди, как непоколебимый маяк в этом бушующем море безумия, резко развернулась. Ее лицо, обычно являвшее собой образец непроницаемого самообладания и холодной отрешенности воина, было напряжено, в уголках губ залегла суровая складка, а в глазах, обычно пустых, мелькнула искра чего-то знакомого – может быть, собственного старого страха. Она увидела состояние Айлии, ее полную отрешенность от реальности, ее погружение в абсолютный ад, и… замедлилась. Она не стала кричать на нее, не стала подбадривать пустыми, ничего не значащими словами. Она просто проплыла рядом, разрезая густую споровую взвесь, и, встретившись с ее пустым, невидящим, затопленным слезами взглядом, бросила ей прямо в сознание короткую, яркую, болезненную, как удар ножом, вспышку – обрывок собственной памяти, незаживающей раны, своей самой большой тайны.
Стыд. Всепоглощающий, жгучий стыд. Горечь, кислая, как уксус. Юная Рифа, ее лицо перекошено слепой, животной яростью, стоит над телом поверженного соплеменника, воина из враждебного клана Глубинных Буравов. Не в честном поединке за ресурсы, не в битве с общим врагом, а в угаре слепого, бессмысленного гнева из-за украденной на охоте добычи – гигантского слепого омара. И горькое, леденящее душу осознание, обрушившееся на нее сразу после, что победа не принесла ни славы, ни удовлетворения – лишь гнетущую, тошную пустоту в груди и всесокрушающую боль, что единит всех, кто знает цену несправедливо пролитой крови. Боль, что не делает избранным или сильным, а лишь приземляет в грязь, показывая ничтожность перед лицом собственной глупости.
Это длилось одно мгновение. Меньше, чем вздох. Затем Рифа, не меняя выражения лица, не ожидая ответа или благодарности, рванула вперед, словно ничего не произошло, вновь став непроницаемым командиром. Но этого хватило. Айлия вздрогнула, словно очнувшись ото льда, ее тело напряглось. Ее взгляд, затопленный слезами, прояснился, в нем вновь зажегся знакомый Элвину огонь воли, острого интеллекта и яростного, неукротимого стремления жить и действовать. Она кивнула Рифе – короткий, почти невидимый со стороны жест глубокого понимания и благодарности, понятный лишь им двоим, женщинам, видевшим лицо настоящего, неприукрашенного страдания и познавшим груз вины – и продолжила путь, сжав посох уже с новой, осмысленной, целеустремленной силой.
Но чары Леса Забвения не отпускали свою добычу так просто. Их песнь, отвергнутая одними, должна была быть насыщена другими. Один из стражников, могучий, молчаливый воин по имени Элгар, плывший позади всех, словно скала, внезапно замер. Он смотрел куда-то вдаль, за пределы пещеры, сквозь толщу скал и времени, и на его грубом, изборожденном шрамами лице, обычно суровом, застыла улыбка неземного, безмятежного блаженства, столь же жуткая, как и маски ужаса на других.
– Лара… – прошептал он, и его ментальный голос, всегда грубый и немногословный, звучал непривычно мягко, по-юношески счастливо и светло. – Солнце… я вижу солнце на твоих волосах… Ты зовешь меня… Я иду… я иду, моя радость… жди меня…
Он рванулся вперед, обняв пустоту, и растворился в густом, мерцающем, манящем тумане, который сомкнулся за ним, словно воды могилы. Его крик – не ужаса, а ликования и освобождения – на мгновение прорезал дурман и затих, поглощенный всепоглощающей песней грибов. Его не стало. Только легкое колыхание спор отметило место, где он был.
Они плыли еще долгий, мучительный час, скорбя молча, не смея даже мысленно произнести имя павшего, пока грибной лес не начал наконец редеть. Споровый туман рассеялся, открывая взору новое, ошеломляющее зрелище. Они выплыли в громадную, невероятных размеров пещеру, чьи своды терялись в темноте на недосягаемой высоте. Казалось, они попали в другой мир, в гигантский подземный собор, построенный самой природой в незапамятные времена. Но на сей раз она не была пустой. На дне ее, подобно кладбищу исполинских левиафанов, лежали корабли. Не угловатые, утилитарные субмарины людей или бронированные, шипастые боевые раковины Глубинников. Эти корабли были иными. Древние, величественные, покрытые многовековыми наслоениями ракушек, ила и потемневшего от времени перламутра, они все еще хранили следы неземного изящества и высшего, почти божественного мастерства. Их дизайн был стремительным, плавным, словно выточенным из единого куска лунного камня или выросшим из семени звезды, с изогнутыми, похожими на крылья гигантской птицы плавниками и изящными, устремленными вперед форштевнями, которые даже сейчас, в смерти, выглядели гордыми. Это была печать иной, ушедшей в небытие цивилизации, чье наследие все еще внушало трепет.