Александр Эрмес – РЯД. Чужое Право (страница 1)
Александр Эрмес
РЯД. Чужое Право
Глава первая. Закрытый зал
Охранник у входа попросил Глеба оставить телефон, хотя собственный держал в руке и то и дело проверял экран.
За его плечом, в глубине пустого ресторана, женщина в белом кителе укладывала пирожные в пластиковый контейнер. Одно не помещалось; она повернула его боком, посмотрела на смятую глазурь и сердито вернула на блюдо. Было без четверти двенадцать. На улице пахло мокрой набережной, отсюда — сливочным маслом и кофе, который слишком долго простоял на горячей плите.
— Ждёте звонка из дома? — спросил Глеб.
Охранник поднял глаза.
— Мама в больнице. А что?
Вопрос прозвучал без враждебности, и продолжать заготовленное «я тоже хочу оставаться на связи» стало неудобно.
— Ничего. Извините. Мой останется у меня, но я выключу звук. Позовите того, кто может это разрешить.
Из гардероба вышел второй охранник, старше и заметно шире в плечах. Он посмотрел на Глеба, потом на дверь за его спиной.
— Пропускай. Человека работать позвали.
Проверяли в гардеробе. Глеб расстегнул пиджак, немного развёл локти и подождал, пока чужие руки пройдут по поясу и бокам. У старшего на правой кисти темнели четыре полосы ожога. Между большим и указательным пальцами кожа лопнула, пластырь отклеился и цеплял ткань.
— Давайте левую, — сказал Глеб, когда тот собрался ощупать второй рукав. — Вы себе сейчас всё сдерёте.
Охранник сменил руку, ничего не ответив.
В стеклянной двери отражалась недостроенная башня на другом берегу. На рекламном щите у её подножия обещали жизнь у воды; выше светилось несколько этажей, ещё выше бетон уходил в низкую облачность. Владельцу башни понадобился переговорщик. Человек на другом конце провода описал задачу как частный конфликт вокруг давних земельных обязательств, а затем, словно сам почувствовал, насколько мало это объясняет ночной вызов, добавил: «Затронуты интересы сына Андрея Викторовича».
Глеб согласился приехать. В подобных разговорах интересы сына могли означать и проигранные деньги, и неудачную любовь, и чей-нибудь сломанный позвоночник. Ему не понравилось только то, что собеседник наотрез отказался сказать, где сейчас находится молодой человек.
За час до звонка Павла Глеб сидел в своей машине на верхней набережной и собирался никуда больше не ехать. На заднем сиденье лежала спортивная сумка; после тренировки волосы ещё были влажными, под воротом приятно тянуло разогретую спину. Серый седан был не новым. Глеб купил его за тишину на скорости и светлый салон, в котором даже ноябрь не выглядел продолжением рабочего кабинета. На пассажирском сиденье стоял пакет из пекарни. Он обещал себе поздний ужин, музыку и вечер, в течение которого никто не будет просить его войти в положение.
Последний клиент всё же позвонил. Два компаньона весь день делили фирму и к восьми вечера договорились; теперь один из них прислал другому фотографию разбитой вывески.
— Он опять всё разрушил, — сказал клиент. — Вы же видели, что это за человек.
— Кто разбил?
— Да кто угодно. Мне теперь какая разница?
Глеб выключил музыку. За стеклом бежала девушка с мокрым пакетом, придерживая его снизу, чтобы не высыпались яблоки. Одно всё-таки выпало; она остановилась, подняла, засмеялась кому-то в наушнике и побежала дальше.
— Разница сорок восемь тысяч, которые вы мне сегодня заплатили, — сказал Глеб. — Если хотите потратить их на фотографию чужого хулиганства, я не возражаю. Но сначала позвоните управляющему зданием.
— Вы издеваетесь?
— Немного. Пока вы ещё можете это себе позволить.
Клиент выругался, однако через семь минут перезвонил. Вывеску задел грузовик. Водитель оставил номер и ждал, пока найдут ответственного.
— Не отправляйте второму эту новость с подписью «ладно, на этот раз проехали», — сказал Глеб. — Просто сообщите, что разобрались.
Он закончил разговор и включил музыку с того места, где остановил. Ему нравился этот момент: люди переставали толкать друг друга к краю, а вещи снова приобретали нормальную величину. Вывеска становилась вывеской. Деньги можно было считать деньгами, вечер — вечером. Иногда ему платили ещё и за возможность насладиться этим первым.
Когда позвонил Павел, Глеб уже развернул хлеб. Услышав про сына, он поставил пакет обратно. Спросил, есть ли непосредственная угроза жизни. Павел ответил не сразу, и поздний ужин перестал быть главным планом.
Теперь собеседник шёл к нему через пустой зал, прижимая локтем дамскую сумку.
— Павел Ильич, — представился он. — Спасибо, что приехали. Андрей Викторович ждёт.
У него была аккуратная седая бородка и очень хорошая посадка костюма. На указательном пальце засохли чернила. Он протянул руку, заметил сумку, попытался перехватить её и в конце концов просто кивнул.
— Чья? — спросил Глеб.
— Елены Сергеевны. Она попросила принести из машины. Я уже дважды входил с ней в зал и дважды выходил, представляете? Там сейчас трудно что-либо довести до конца.
Он посмотрел на сумку так, будто поручение наконец приобрело ясность, и повёл Глеба мимо бара. На стойке лежал надрезанный лимон; в раковине отмокала единственная ложка, для которой, видимо, не нашлось места в машине.
У коридора Павел Ильич понизил голос:
— Я руковожу семейным офисом. Чтобы вы понимали: когда я говорю «мы», я не всегда имею в виду себя. Некоторые решения принимались без моего участия.
— Например, решение пригласить меня?
— Это как раз моё. И Елены Сергеевны. Андрей Викторович предпочёл бы другие средства, но они… В общем, вы услышите сами. Только очень прошу: если что-то покажется вам нелепым, дайте договорить. Здесь сегодня уже несколько раз пытались вернуться к здравому смыслу.
Из-за двери донёсся мужской голос. Слов нельзя было разобрать, но интонация была знакомая: человек привык получать ответ раньше, чем закончит вопрос.
Павел Ильич открыл дверь и посторонился.
В закрытом зале накрыли на шестерых. Четверо сидели за столом, у стены стоял ещё один охранник; на его стуле лежала рация с убранной громкостью. Две двери, тяжёлый буфет у служебного выхода, высокий подоконник. Окно на реку, скорее всего, не открывалось.
Андрея Викторовича Вересова Глеб узнал по фотографиям. В деловой прессе тот обычно касался ладонью какого-нибудь макета, оставляя зрителю возможность оценить и будущий квартал, и часы. Здесь часы съехали под манжету, а ладони он держал на коленях.
Рядом сидела женщина с короткими тёмными волосами. Она сразу протянула руку к сумке; Павел Ильич отдал её с таким облегчением, что Глебу на секунду захотелось улыбнуться.
Молодой мужчина напротив женщины был в зелёной толстовке. На разбитой нижней губе засохла кровь, и он всё время трогал её языком, словно проверял, не стало ли хуже.
Четвёртый сидел у окна и ел хлеб.
На нём был коричневый костюм без блеска и заломов, какие бывают у вещей, слишком редко доставаемых из шкафа. Светлая рубашка, никакого галстука, короткие ногти. Он отламывал кусочки над тарелкой и макал их в соль. Единственный человек за столом, которому пригодилась сервировка.
— Присаживайтесь, — сказал Вересов. — Только давайте сразу к делу, мы потеряли достаточно времени.
Глеб сел с торца, откуда были видны и дверь, и человек у окна.
— Ваш сын находится здесь?
— Денис, — сказала женщина. — А я Елена. Вы можете помочь ему выйти отсюда? Сейчас, пока они опять не начали обсуждать землю.
— Сначала мне нужно услышать, кто его удерживает.
— Да вот же он сидит, — Вересов указал на окно. — Павел вам объяснял или опять решил, что лучше обойтись без подробностей?
— Я объяснил то, что вы разрешили, Андрей Викторович.
Павел Ильич устроился на оставшемся месте и аккуратно положил телефон справа от папки. Вересов посмотрел на него, но ничего не сказал.
— А вы? — Глеб обратился к человеку с хлебом.
— Савелий. Представляю тех, кому задолжала семья.
— Тогда начнём с долга. Что вы хотите получить?
— Дениса хотят забрать, — сказала Елена. — Они это слово не произносят, всё время «передать», «исполнить», «признать». Я уже спрашивала, куда его повезут. Мне велели не мешать.
— Я просил вас не перебивать сына, — ответил Савелий. — Это было ещё до приезда Андрея Викторовича.
Денис оторвал взгляд от тарелки.
— А я спрашивал, могу ли отказаться. Вы на это вообще ничего не сказали.
— Ты можешь отказаться идти. Тогда мне придётся тебя вести. Я не хотел, чтобы ты счёл это выбором, которого на самом деле нет.
Вересов наклонился через стол:
— Вот. И так второй час. Любая сумма, любое обеспечение — нет, ему подавай человека. Мы предложили участок у затона, свободный от обременений, с готовым проектом. Он даже смотреть не стал.