Александр Ермаков – Дисбаланс (страница 8)
Если произойдет некая схожая случайность, с кого спрашивать за подобный «упс»? Они не преступные организации, их глав на улице не захватишь, строго следуя закону. Вопрос отнюдь не праздный: Россия также покупает их услуги, импортирует семена и действующие вещества. И ответ: она ровно в том же положении, что и все остальные страны мира.
Общая неподотчетность корпораций – большая отдельная тема. Про суперфонды уже сказано, но, помимо скрытой цепочки владения, инструментов их ухода от контроля намного больше. Вообще любые формы связи, зависимостей и обязательств транснациональные компании оттачивали десятилетиями. Включая даже базовую функцию – выплату налогов.
Например, когда клиенты и активы разбросаны по всему миру, выплата какому-то отдельному правительству полной суммы налогов звучит нелогично. И несмотря на снижение в цивильных странах сборов с корпораций за 10 лет почти на четверть (спасибо лоббистам), отдавать весомую часть драгоценной выручки – всё равно ересь.
При возможности самим выбирать материнские юрисдикции, ставка в 0% на Бермудах или в любой из 70 других офшорных гаваней лучше, чем 35% в США или 30% в Японии. 84 миллиона оффшорных счетов на сумму более $10 триллионов – это как раз корпоративные доходы, которые деликатно миновали национальные надзоры.
Когда доналоговая прибыль публичных компаний с 2007 года выросла на 220%, собираемые налоги с бизнеса (всех, не только корпораций) увеличились только на 13%. Одновременно выплаты дивидендов (плюс выкуп своих акций) достигли $1,5 трлн в год – это почти в четыре раза больше, чем совокупные отчисления в национальные бюджеты.
Проблема здесь не столько в обиженном бюджете. Отношение корпораций к внешним рынкам понятно, – это место сбора «урожая» прибыли. Отношение к клиентам тоже очевидно – это ресурсы, ничего личного. Вопрос: что с условно своими гаванями?
Самой репрезентативной будет главная родина ТНК, где идет не просто уклонение от налогов: 26 корпораций из списка мажоров от Fortune 500 за последние пять лет перечислили в бюджет Соединенных Штатов ноль долларов. Но это мелочи по сравнению с потребительским отношением к клиенту. Поставив свои интересы выше национальных, своеобразным исполнением госзаказа они за 30 лет банально подорвали военную гегемонию США.
Американский ВПК, как принципиально коммерческое направление, после завершения холодной войны практически лишился кислорода. Спасла его только консолидация в пять концернов. Которые быстро переключились на экспорт, заняв в итоге первые строчки в мире: выручка одного Lockheed Martin превышает $50 млрд.
Нет, главный заказчик всё равно Пентагон: с его бюджетами не сравнится никто. Просто что ему стали предлагать?
Первый истребитель пятого поколения F-22 Raptor был поставлен в ВВС не просто с опозданием, он сразу получил разгромную критику. Низкое качество деталей и сборки, боевые системы устарели, покрытие облезало, один час полета требовал 40 часов техобслуживания. Цена оказалась в 2,5 раза выше изначальной. Вместо 700 заказанных в строю оказалось не более 100 штук, которые спишут в ближайшие семь лет. На программу потратили $66 млрд.
Это практически история успеха на фоне F-35 – самого дорогого военного проекта в истории, с ценником в $1,6 трлн. Постфактум выяснилось, что предложенный истребитель летает медленнее и ниже заявленного, ограничен в значительной части маневров и боевой нагрузке. Пилоты его презирают. График выпуска отстает на семь лет.
Принципиально новый стелс-эсминец Zumwalt потерял изначальный рельсотрон, который заменили на обычную пушку, чьи снаряды оказались дороже управляемых ракет. Система управления и силовая установка постоянно отказывали. За $22,5 млрд со стапелей вместо 32 кораблей сошли три.
Другой боевой корабль, патрульный тримаран LCS, оказался не просто слабее любого корвета из других стран, бракованные двигатели лишили его главного преимущества – скорости. Спустя 10 лет эти «корыта» начали отправлять в утиль. На программу потрачено $17 млрд.
После рейгановских звездных войн, где разрабатывали технический бред вроде ядерных лазеров и орбитальных зеркал, корпорации поняли, что им можно всё.
Из выделяемых Пентагону средств 15% расходов идут по графе «Исследования».
●
$6 млрд потрачено на новые рации;
●
$32 млрд – на будущие боевые системы;
●
$5 млрд – на разработку универсального камуфляжа.
Как и десятки других проектов, эти программы не выдали ни одной единицы готового продукта. Зато достигли совершенства в освоении бюджетов «на инновации». Аудит показал, что как минимум $1 трлн из них «загадочно исчезли».
Поскольку у каждой из пяти корпораций своя специализация, их безальтернативные предложения привели к подъему цен на военные продукты не на жалкие 50—100%, а в разы и даже на порядки.
При гигантских бюджетах, объем выпуска совершенно непропорционален. Одна батарея Patriot по прайсу равна 100 ударным российским вертолетам Ка-52. Разовый залп этих «Патриотов» обойдется штатовским налогоплательщикам во столько же, на что по другую сторону построят полста танков Т-90.
Армия США остается одной из сильнейших в мире, но это отнюдь не пропорционально ее чудовищным расходам. А освоение пятого поколения вооружений прошло с такими проблемами, что качественный отрыв от России, Китая и даже Индии почти исчерпан. Корпорации сотворили чудо.
Допустим, это локальный пример злоупотребления монополией и коррупционной возможностью. Но всё логично укладывается в рамки всей философии нового производства.
Не задумывались, почему многие поделки XIX века работают до сих пор, а обычная гарантия на продукты высоких технологий – всего пара лет?
Объяснение на поверхности. Там стандарты прежней школы. В Калифорнии в 1901 году была вкручена лампа накаливания, попавшая в «Книгу рекордов Гиннесса». Потому как включается до сих пор. Это не некая чудесная лампа, собранная девственницами в полнолуние. Просто она была выпущена до сговора изготовителей лампочек в 1920-х. Тогда было решено ограничить срок жизни ламп в 1000 часов. Чтобы люди покупали новые. В соглашение, кстати, вошли Philips и General Electric.
Примерно с тех пор рынок работает по логике максимального поощрения потребления. В этой модели, когда два продукта внешне идентичны, выбор зависит от цены: спрос будет на более дешевый. Даже если он чуть ниже качеством. Что по умолчанию программирует производство на постоянно ухудшающий отбор.
Второй момент. Для поддержания объемов выпуска товаров длительного пользования, если нельзя продавать больше, значит делать это нужно чаще.
Пример электриков-саботажников вдохновил главу General Motors Альфреда Слоуна обосновать пользу планируемого устаревания и внедрить ее в автопром. А затем эта практика распространилась уже по всем отраслям.
Японские товары в свое время пошли поперек тренда и на контрасте завоевывали рынки именно благодаря прежней, устаревшей к тому времени концепции надежности. Но это был единичный демарш. С 1960-х в бизнес-моделях концепт намеренного снижения надежности выпускаемых продуктов превратился в отдельное инженерное и маркетинговое направление.
В зависимости от цинизма и фантазии производителей варианты, как именно «убить» изделие, идут от прямых ограничений (ломается и отключается) до косвенных (вышло из моды, прекращение поддержки, отказ от выпуска деталей для ремонта).
Именно ограничение срока годности стало определять все стадии разработки: дешевые детали, неразборные корпуса, несовместимость компонентов, отказ от выпуска запчастей, устаревшие прошивки и т. д. Значительная часть творческой энергии идет на выпуск заведомо дефектных продуктов.
Компания Apple, замедляющая работу старых айфонов, стиралки Whirlpool, пикающие о поломке, будучи целыми, – вот одни из немногих, кому просто не повезло попасть под луч света и оказаться в зале суда. За его пределами у всех всё ровно так же.
Усугубляется созданная неправильность тем, что себестоимость и так уже снижена до минимума. В период гонки национальных производств европейцы сильно либерализировали законы, повышая конкурентоспособность. Позже это назвали «гонкой по нисходящей»: каждый искал, как бы смягчить стандарты и снизить издержки, чтобы выиграть в цене.
Продолжением стал перевод фабрик в самые нищие места на планете, где в жертву идут качество, зарплаты, безопасность, надежность и экология. Всё в итоге пришло к финишу на уровне Бангладеш, где в набитой дешевыми рабочими ткацкой фабрике могут за раз сгореть 1000 человек.
Чтобы конкурировать с ними в текстильном секторе в условиях открытых глобальных рынков, надо копировать именно такие стандарты. Потому, когда условный мировой бренд вроде Nike ловят на использовании детского труда или сливе химических стоков прямо в реки, – это вынужденный плинтус, на который опирается ценовая конкуренция.
Речь не только о третьем мире. Когда в Италии накрывают подпольную фабрику с нелегалами, то именно в таких условиях и по той же цене они работают. Переезд из нищих регионов в страны с лучшим уровнем жизни не помогает, когда рабочие места создают корпорации с едиными для всего мира бизнес-моделями. Про США и речи нет, там нелегальный контур для прибывающих иммигрантов – часть национальной экономики.