Александр Ермаков – Дисбаланс (страница 7)
Возникает критическая взаимозависимость. Дефицит тех же чипов при запуске локдаунов привел к задержкам в производстве для 170 отраслей. Локальные спады достигали 5—25%. И ничего поделать нельзя: собственного полного цикла производств нигде не осталось.
Спустя два года оказалось, что логистика уязвима не только для форс-мажоров, она в заложниках и у политики. Ладно, российскому автопрому сделали больно. Но уровень локализации в нашем случае позволяет делать «Лады», УАЗы и КамАЗы чуть проще, но выпускать их своими силами. С Audi и BMW такой фокус не пройдет: даже при местной сборке там экспортируют от 50 до 90% деталей.
Вторая проблема в том, что риски идут дальше простой зависимости от логистики.
Смотрим авиастроение, где после череды поглощений уже четверть века большие лайнеры делают всего две компании – европейский консорциум Airbus и американский военно-космический Boeing. Как можете догадаться, это не значит, что осталось лишь два гигантских завода. Нет, компании остались центрами разработки и сборки, но не производства. У американцев 5200 поставщиков в 100 странах, выпуск компонентов Airbus разбросан по всей Европе.
Подобная мозаика (усугубленная падением уровня управления в малоконкурентной среде) не могла не привести к падению качества. Из-за неспешных смен поколений самолетов оно проявилось не сразу: сведения о хроническом браке в «Боингах», сконструированных в этом веке, вышли в публичное поле совсем недавно. Но зато эффектно: с выпадающими дверями, отваливающимися колесами и застрявшими на орбите астронавтами.
Как же тогда обстоят дела на производствах, где контроль качества в разы ниже, чем в авиации и космосе? Рекорд по отзыву автомобилей вроде всё еще держит KIA с 3,4 миллионами бракованных машин.
Вопрос качества управления плавно переводит тему к основам – не просто организации, стандартов или контроля, а корпоративной этики в целом. Новости по тегу #корпоративный_скандал открывают гораздо более широкую область, где ТНК ведут себя как-то неправильно.
Термин «этика» странно применять к бездушным системам. Но у каждой выросшей в конгломерат компании действительно есть свод правил, принципов и традиций, определяющих поведение работающих в ней. На этот раз доля подопытного отходит сектору, который буквально определяет жизни.
Из массы продаваемых в мире лекарств 99% – это антибиотики, таблетки от гипертонии и аллергии, от простуды и заболеваний сердца. Их рецепты известны, значительная часть – дженерики, не требующие патента. В более сложных направлениях кустарной фармацевтике давно нет места.
Две трети рынка и все инновации сконцентрированы у 50 компаний одиозной Биг Фармы. Почему везде лидеров единицы, а здесь десятки, причем вполне равновесных? У каждого свое направление и свой флагманский продукт, ни одна монополия не потянет вести столько проектов сразу.
У корпораций впечатляющий послужной список: лечение от гепатита С, ряда раков, болезни Альцгеймера и ВИЧ. Оставшихся задач более чем достаточно: для лечения 90% из 7000 известных заболеваний средств пока не создано. Именно для их разработки применяются передовые технологии. Главная проблема в том, что исследования стоят дорого: суммы могут доходить до $2—3 миллиардов на единично разработанный препарат. Учитывая, что лицензирование проходят не более 50 новых рецептов в год, фармкомпании показывают ожидаемую жадность: годовой курс лечения редкого заболевания стоит от десятков тысяч до миллиона долларов.
Эксклюзив генной инженерии открыто разделяет услуги для богатых и для остальных. Пожилой и тучный Дональд Трамп по всем признакам относился к группе риска осложнений от ковида. Но не отправился в реанимацию, а после индивидуального курса излечился за сутки. Это неофеодализм, когда аристократы живут дольше, лучше и даже визуально отличаются от покрытых язвами пейзан.
Ожидаемое неравенство, не более. Но следующая сторона Биг Фармы действительно неприглядна.
Лист юридических расходов прикрывает откровенно преступные действия. Это не когда средство увеличивает риск сердечных заболеваний, здесь ошибка и недоработка. А когда Pfizer тихо выплачивает компенсации за нигерийских детей, погибших от нелегального тестирования на них препаратов. Или когда компанию Purdue оштрафовали на $8,3 млрд, уличив ее в организации опиоидного кризиса в США, в котором счет жертв пошел на десятки миллионов. Или когда побочные эффекты от антиковидных прививок уже проявляются, но данные о разработке и испытаниях никто не выдает. Скрыть детали самого скорого вакцинирования в истории, казалось бы, нельзя. Но с выручкой в $125 млрд, оказывается, можно.
Закономерный вопрос: что за люди участвуют в подобном? Хорошо воспитанные. Очень хорошо.
С акционерами всё понятно: там интерес в прибыли, детали не интересуют. В высшее управление же отбираются самые преданные служители, ценностный компас которых – корпоративный кодекс и калькуляция издержек. Если баланс сводится в плюс, остальное не важно.
Поскольку для ставящих подписи менеджеров не сработало бы германское оправдание «Я просто выполнял приказы», и страх последствий мог ограничить поле действий, здесь помогают принятая размытая ответственность и гипертрофированная ценность материального поощрения.
У корпораций есть своя этика – дистиллированная, доведенная до пределов алчность.
Их деятельность можно сравнить с прыжками в вингсьюте. Есть такой вид спорта для сумасшедших, когда выпрыгиваешь из самолета в костюме белки-летяги и носишься в нем над скалами, где любая ошибка стоит смерти. Но отказаться от него физически невозможно: получаемый адреналин стоит того риска.
Часто бывает и так, что вопрос этики даже не стоит. Управляющим не надо делать сложный выбор: часто изначальные бизнес-модели построены так, что интересы корпорации и ее клиентов в будущем окажутся прямо противоположны.
Берем страховое направление. Для экономик его появление в свое время стало золотым билетом. При развитой страховой системе любой бизнес может позволить себе больше инициативы, доступные страховые полисы придают уверенности домохозяйствам и поощряют потребление.
Более трех тысяч страховок, адресной компенсации всевозможных неприятностей, в теории – прямое орудие соблюдения баланса. Компании вроде UnitedHealth имеют сотни миллионов клиентов – уровень расчетов вероятностей рисков там запредельный.
По идее, чистая математика. Но нет, в этот момент вмешивается корпоративная порча. Целые армии юристов выросли на составлении договоров и поиске предлогов для отклонения исков потерпевших.
Когда прибыль зависит от разницы между собираемыми премиями и расходами на страховые выплаты, очевидно, стратегия направлена против клиентов. Именно так она и работает: наихудшие по отзывам страховые компании возглавляют список самых прибыльных. С этим ничего нельзя поделать в рамках принятого формата – вот пример естественного противоречия.
Это не означает, что корпорации обязательно играют за противоположную сторону. Например, блестящий менеджер Це Чи Лоп не просто построил сеть производств и в четыре раза увеличил предложение на рынке. Он также ввел уникальную услугу онлайн-продаж: в случае утери посылки ее высылали клиенту заново. То, что его корпорация производила синтетические вещества, попадающие под все запреты, – это уже детали. Доход созданного синдиката превысил $20 млрд в год, что на момент захвата его правоохранительными органами сделало директора компании крупнейшим наркобароном со времен Пабло Эскобара.
Кстати, здесь один момент подчеркивает сугубую прагматику подхода. Пока картели старых формаций были чумой для Мексики и Колумбии, организация Sam Gor мирила уличные банды. Утилитарный принцип: меньше преступлений – меньше внимания. По корпоративным стандартам Це Чи Лоп был кругом прав, неудачником его делает только тот факт, что он попался в руки органов правосудия.
Рынок запрещенных веществ всё же локальный, но есть химия, которая достается буквально всем и поневоле – с продуктами, которые мы едим. Пестициды в свое время сделали революцию в отрасли, решив проблему кратного роста урожайности. Но появившийся в 1940-х годах жутко токсичный, но столь же действенный ДДТ (он же дуст) практически определил дальнейшую карму для всей отрасли.
С одной стороны, химические пестициды невероятно эффективны. С другой, список попадающих из них под запрет ежегодно растет. Когда через десятки лет применения выясняется, что какой-нибудь хлорпирифос, накапливаясь в организме, приводит к неврологическим проблемам и нарушениям развития у людей.
Тяготит ли это корпоративную совесть? Судя по всему, нет: запрет вещества в одной стране отнюдь не означает, что его не будут продолжать использовать там, где это пока разрешено.
Вторая угроза от гигантов вроде Syngenta, Monsanto, Dupont парадоксально берет истоки от слишком высокого качества их услуг. Они предлагают в пакете сразу и семенной фонд, и химикаты, дроны для посева и обработки, экспертизу и информационную платформу для расчета урожая и прибыли: крестьянину даже в поле можно не выходить.
Только зависимость от импорта товаров и услуг этих организаций не ведет к добру. Тут сразу два риска: малый – это постепенное снижение собственных компетенций у подсевших на их услуги фермеров; большой – прямые предки корпораций, плантаторы из Африки, однажды остроумно заразили грибком поля своих бразильских конкурентов по какао-бобам, обрушив тем самым добычу целой страны сразу на 75%.