Александр Еремин – Василиска (страница 2)

– По-другому… – дед протянул слова, изучая внучку прищуренными глазами. Взгляд скользнул к отцу, выгружающему рюкзаки. – Надолго?

– На все каникулы! – Василиса почти выкрикнула это, тут же покусывая губу.

Отец поставил чемодан с характерным стуком.

– На все, пап. Вот захотела к вам, а мама где?

– Да там, – махнул дет в сторону огорода. – Что-то собирает, как всегда.

Отец поставил рядом с Василисой, два дорожных рюкзака.

– Сама разберёшься? – посмотрел он на дочь, и та в ответ кивнула.

– Что и с матерью не повидаешься? – Спросил дед.

– Некогда, у меня проект горит, – на ходу к машине выкрикнул сын.

– Эх, городские… – дед покачал головой, провожая сына взглядом. – Вечно куда-то мчатся.

Когда машина скрылась за поворотом, он потянулся к удочкам, прислонённым к забору.

– Ладно, егоза, обустраивайся. Я к речке – авось золотую рыбку добуду, а то старуха моя совсем было пригорюнилась. – Он потрепал внучку по волосам и пошел в сторону речки.

Василиса наблюдала, как дед удаляется по тропинке, его силуэт становится всё меньше… и вдруг вчерашние приключения мысленным вихрем пронеслись у нее в голове.

Сердце ёкнуло.

Схватив вещи, она рванула в дом, нарочно не глядя в сторону прихожей, где старое зеркало в дубовой раме могло бы сейчас показать ей что угодно. Но краем глаза она всё же заметила – стекло почему-то запотело. Хотя в доме было прохладно…

Вечером за ужином на котором речной улов деда был главным блюдом, Василиса спросила.

– Ба, а ты знаешь какие-нибудь… истории про зеркала?

Дед фыркнул, отодвигая пустую рюмку, но бабушка поправила очки.

– Сама-то не видела, – начала она, и голос её стал глуше, будто доносился из далёкого подполья, – но моя бабка клялась – всё правда. Год сорок шестой был… весна. Война только отгремела. В деревню нашу привезли девочку. Сирота. Без имени, без роду… Только глаза – васильковые, ясные. Вот и прозвали Васильком. Она сделала паузу, и Василиса почувствовала, как по спине пробежал холодок. За окном внезапно заскрипели ветви старой яблони – ровно три раза, будто кто-то невидимый прошёлся по ним. Василиса посмотрела в окно, за которым было уже темно, и поймала себя на мысли, что ее собственное отражение в окне самое обычное, что ни есть.

– Поселили её в семью – работящие, тихие, меж тем продолжала бабушка. Двое своих ребят, корова, справная изба… Ну, думали, приживётся. А тем временем дом культуры достраивали – тот самый, что на болотине стоит. Зеркал для него – целый вагон привезли! Бабушка провела языком по потрескавшимся губам. – В день открытия вся деревня собралась. А семья то эта куда Василька пристроили опоздали – корова телиться начала. Вот входят они в фойе, а там… Глаза бабушки расширились, зрачки поглотили радужку.

– …а там в этих огромных зеркалах – вся семья отражается. И двое ребятишек. И корзина с яйцами у Матрёны в руках. Только Василька нет. Стоит она между ними – живая, дышит! – а в зеркале… пусто. Полено в печи треснуло с таким звуком, будто лопнуло зеркало. Василиса непроизвольно дёрнулась.

– Наутро их всех и след простыл. Кровать заправлена, самовар остывший… а их нет. В доме культуры – все зеркала вдребезги. – Бабушка наклонилась вперёд, и её тень на стене вдруг стала неестественно длинной. – И знаешь, что самое странное? На полу среди осколков нашли… васильки. Свежие. В середине апреля.

– Да брешут, вставил дед.

– Ну если я сбрехала, то и там все не так было, – возмутилась бабка. – За что купила, за то и продаю, ни словечка не добавила.

Где-то на чердаке упало что-то тяжёлое.

– С тех пор в том клубе только ветер и гуляет.

После ужина, когда дом погрузился в сонные ритуалы – дед, занял свое любимое место в кресле и начал перелистывать газетные страницы, а бабушка, бормоча что-то про "проклятые перья", взбивала подушки в соседней комнате – Василиса решилась на маленький эксперимент.

На комоде в прихожей стояло зеркальце в раме из потемневшего дерева – семейная реликвия, в которой поколения женщин поправляли косынки перед церковью.

Оно было размером с две ладони, с едва заметной трещинкой в левом углу, будто кто-то когда-то швырнул его в сердцах. Василиса наклонилась, чувствуя, как собственное дыхание запотевает холодное стекло.

– Ничего страшного, – прошептала она, будто уговаривая не только себя, но и кого-то по ту сторону.

В зеркале отразилось её лицо – обычное, родное, с едва заметными веснушками на носу. Никаких аномалий.

Даже когда она намеренно медленно провела пальцем по поверхности, отражение в точности повторило движение – никаких задержек, никаких странных улыбок.

– Видишь? Всё нормально, – выдохнула она, не осознавая, что говорит вслух. Из спальни донесся бабушкин голос:

– С кем это ты там разговариваешь, Василёк?

– Да ни с кем! – вздрогнув, крикнула в ответ Василиса и, резко развернувшись, чуть не сбила со столика фарфоровую статуэтку ангела.

Перед сном она нарочно шумно ворвалась в бабушкину спальню, обняла её так крепко, что старуха заворчала: "Да что с тобой сегодня?", – и убежала в свою спальню, нырнув под одеяло и уткнувшись в телефон.

Синий свет экрана освещал её лицо, пока за окном старая яблоня снова принималась скрипеть ветвями – на этот раз ритмично, будто кто-то качался на её сучьях.

Глава 3

Утро принесло облегчение.

Солнечные лучи играли в каплях воды на умывальнике, когда Василиса смело разглядывала себя в зеркале – никаких аномалий, только её собственные зелёные глаза, немного опухшие от недосыпа.

– Это был просто глюк, – пробормотала она, вытирая лицо полотенцем с вышитыми васильками. – Только в том зеркале. Только в парке.

Смех у крыльца прервал её мысли. Сашка и Наташка, её деревенские ровесники, уже топтались у порога, пахнущие свежим хлебом и ветром.

После завтрака с бабушкиными блинами, от которых воздух в кухне дрожал от тепла, они высыпали на улицу, где земля, освободившаяся от снега, пахла обещанием скорого лета.

Тропинка внезапно раздвоилась, и Василиса остановилась, указывая на едва заметную дорожку, уходящую в заросли ивняка.

– А правда, что заброшенный клуб… с тех пор как его открыли, сразу закрыли? Сашка, срывая прутик с вербы, неожиданно замер.

– Да… там история после войны тёмная. Мне мамка рассказывала… – его голос стал тише, а пальцы невольно сломали прутик пополам. Наташка фыркнула, подбрасывая вверх камешек.

– И вовсе не тёмная! Моя бабка говорила – всё это бабьи сказки. Ничего такого не было.

Василиса почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– А чего именно… не было? – она нарочно сделала паузу, наблюдая, как тень от тучи накрывает их троих.

Наташка, внезапно серьёзнея, опустила голос до шёпота.

– Говорят… там семью зарезали. И зеркала все вдребезги. С тех пор и стоит пустой.

Сашка резко обернулся, и его тень на земле странно вытянулась.

– А вот и не так! – он пнул камень, который с глухим стуком упал в придорожную канаву. – Там девчонка одна… лет восьми… в зеркало провалилась. Василиса невольно схватилась за горло.

– Это… как?

– Да просто. Шла-шла… и провалилась. – Сашка сделал странный жест рукой, будто разрывая невидимую завесу. – Как в зеркала иногда проваливаются…

Наташка закатила глаза, но её смешок прозвучал неестественно.

– Да никак не проваливаются! Это ж бред! – Сашка пожал плечами, но его глаза были тёмными и невесёлыми.

– Может, бред. А может… мы просто не знаем, как оно на самом деле.

Тишина повисла между ними, нарушаемая только шелестом листьев. И тогда Василиса, облизнув внезапно пересохшие губы, произнесла:

– А… пойдёмте туда.

– Куда?! – хором вскрикнули друзья, но в их глазах читалось не столько испуг, сколько странное оживление.

Василиса указала в сторону, где за деревьями угадывался тёмный контур крыши.

– В этот клуб. Сейчас. Пока светло.

Двери клуба лежали, как мертвые великаны – их когда-то красная краска теперь походила на запекшуюся кровь, а петли проржавели насквозь.

Василиса первой переступила через этот порог, и холодный воздух пахнул ей в лицо затхлостью и чем-то еще… сладковатым, как засохшие цветы.