Александр Еремин – Василиска (страница 4)
Глава 4
День пролетел неестественно быстро – будто кто-то украл послеобеденные часы.
Василиса сначала помогла бабушке в огороде с весенними делами, затем решала с дедом вопрос эскиза новой фигурки. Уже ближе к вечеру Василиса провела своё тихое расследование.
Она методично проверяла каждую отражающую поверхность в доме. В крошечное зеркальце в спальне бабушки с дедом, отражение было нормальным.
Овальное над туалетным столиком, тоже явило нормальное отражение. Даже в столовых ложках она видела обычное отражение. Но когда она остановилась перед высоким зеркалом в прихожей, в его глубине она снова стояла спиной, будто отвернувшись от чего-то страшного.
– Нет-нет-нет… – прошептала Василиса, хлопая ладонью по деревянной раме.
Шаг назад. Ещё шаг.
Отражение точно повторяло её движения, но… со спины.
Как будто в зеркальном мире кто-то поставил вторую Василису лицом к чему-то, что настоящая Василиса видеть не могла.
На цыпочках она подошла к шкафу с одеждой. Дрожащей рукой потянула за ручку – тяжелая дверца со скрипом открылась, и второе зеркало явило тот же её затылок, косички, васильковый рисунок на футболке.
Двойник в зеркале никак не проявлял себя и четко следовал действиям Василисы, но конечно если не учитывать, что все его действия были видны со спины. Звон разбитой посуды с кухни заставил её вздрогнуть.
– Василёк! – голос бабушки прозвучал странно далёко. – Иди помоги собрать осколки!
Собирая осколки фарфора, Василису осенило: зеркала в полный рост – только они показывали аномалию. Те, где можно отразиться целиком. Где, повернувшись спиной, можно было бы увидеть…
Она замерла с осколком в руке, в котором отразился её глаз. Ту самую дрожащую тень перехода. Но куда?
Ночью, когда все огни в доме давно погасли, а ночные звуки стали размеренными и привычными, Василиса села в постели, сжимая края одеяла. «Выбор между: пойти сейчас в тёмную прихожую, как последняя героиня дешёвого хоррора или отправиться завтра одной в заброшенный клуб, как умная, но явно недолго живущая девушка из хорошего хоррора…»
Она нервно усмехнулась. «Конечно! – мысленно пафосно воскликнула она. – Пойду ночью! В пижаме с кроликами! Обязательно споткнусь о порог! И уроню этот чёртов фонарик, который почему-то всегда разряжается в самый жуткий момент!»
Её пальцы сами потянулись к телефону – 2:47 ночи. Идеальное время для: необъяснимых скрипов, внезапного отражения в окне, осознания, что ты забыла взять самое важное.
«Дома и стены помогают… – решила она про себя. – Особенно когда эти стены украшены семейными зеркалами».
Встала. Перед этим, конечно, замерла на пять минут, прислушиваясь не изменились ли ночные ритмы. Зажала в руке свое маленькое раскладное зеркальце.
Первая половица заскрипела громче, чем в дневных кошмарах. «Браво, – мысленно похлопала себе. – Начало положено…»
В прихожей лунный свет выхватывал из темноты зеркало – где законы физики плевать хотели на все правила.
«Господи, да я же прямо по учебнику иду! – вдруг осознала она. – Сейчас будет: "Ой, что это за тень? Подойду-ка ближе!"» И всё же подошла. Потому что настоящий ужас – это когда твоя жизнь превращается в плохой сценарий, а ты всё равно переворачиваешь страницу.
Отражение в зеркале вело себя… неправильно. Совершенно неправильно. Оно вошло в раму спиной вперед – плавно, неестественно грациозно, как будто кто-то перемотал пленку с его движениями задом наперед.
Когда Василиса встала перед ним, двойник повернулся – опять же спиной, будто следуя какому-то жуткому протоколу, известному только зеркальному миру. Дрожащими руками (почему они дрожат? ведь она же решила быть ироничной!) Василиса подняла маленькое зеркальце.
Холодный металл оправы больно впился в пальцы. Она начала медленно поворачиваться спиной к большому зеркалу, повторяя тот самый роковой маневр из заброшенного клуба.
В темноте прихожей уплотнившаяся воздушная пленка проступала едва заметно – не то что в залитом солнцем клубе.
Она колыхалась, как горячий воздух над раскаленным асфальтом, но при этом… От нее не исходило тепла – напротив, Василиса почувствовала, как по ее спине побежали мурашки.
Края пленки слегка искривляли пространство, будто гравитация в этом месте работала иначе. И самое главное – она висела в полуметре, сохраняя параллель с зеркалом, будто невидимое стекло.
– Вот ты где… – прошептала Василиса, осознавая, что стоит на пороге чего-то невозможного.
Ее отражение в маленьком зеркальце (нормальное, лицом к ней) вдруг моргнуло – медленно, слишком медленно, словно давая последнее предупреждение.
Василиса замерла на пороге невидимого перехода, её пальцы сжимали фонарик так, что суставы побелели. «Если это ловушка, то сейчас пойму», – подумала она и медленно, как хирург, погрузила руку в дрожащую воздушную плёнку.
Ощущение было странным будто просовываешь ладонь в сухую воду, плотную, но не мокрую. Сквозь мерцающую пелену она видела свою руку по ту сторону – пальцы, бледные в лунном свете. Но когда она наклонилась, чтобы заглянуть за край перехода, сердце ёкнуло: с той стороны рука не появилась.
Пространство за переходом оставалось пустым, будто её конечность существовала только в одном измерении. Она дёрнула руку назад – слишком резко, отчего плечо болезненно дёрнулось. Кожа была цела, без следов, лишь лёгкое покалывание, будто от онемения. «Значит, не отрежет», – мысленно усмехнулась она, но смешок застрял в горле.
Фонарик и зеркальце стали её единственными якорями в реальности. Она прижала их к груди, словно священные артефакты, и зажмурилась.
«Либо сейчас, либо никогда».
Шаг вперёд – и мир перевернулся.
Воздух сгустился вокруг, давя на рёбра, как глубокая вода. Но не было ни холода, ни сопротивления – только странная тяжесть, будто тело вдруг осознало, что нарушило закон природы. В ушах зазвенело, как после прыжка с высоты.
Ровно в этот момент за её спиной зеркальное отражение – точная копия в пижаме с кроликами – шагнуло наружу, заняв место на половицах, где только что стояла живая Василиса.
Его движения были слишком плавными, как у марионетки на невидимых нитях. А потом – тишина.
Василиса открыла глаза.
Здесь тоже была ночь. Тот же скрипучий пол под босыми ногами. Те же обои с выцветшими ромашками, только почему-то оборванные и свисающие клочьями. Но…
Она медленно повернулась. Зеркало на стене точно такое же – теперь отражало её правильно, лицом к лицу. Как будто ничего не случилось. Как будто это было просто зеркало.
– Ничего не понимаю… – прошептала Василиса, и её голос, слишком громкий, отскочил от стен, размножился, растворился в темноте. Она замерла, прикусив язык до боли.
– Разбудила их? – Но в ответ – только шуршание. Не то чтобы тишина – скорее, её изнанка. Обои, давно отклеившиеся, шевелились, как кожа содранного змея.
Прислушавшись, она не услышала хода напольных часов в гостиной, и похрапываний деда в спальне.
Холодок побежал по спине, хотя в доме было душно.
«Надо осмотреться», – решила она, но ноги не слушались. Фонарик дрожал в руке, выхватывая из мрака обрывки реальности. Она прошла в гостиную.
Пол был усыпан осколками, хрустящими под босыми ногами. Стол, всегда стоявший по центру (на нём бабушка раскладывала пасьянсы), теперь прижат к стене, большие часы, стоящие в углу, были остановлены. А кресло деда…
«Где кресло?»
Его не было. Только вмятины на ковре. Окна были разбиты и сквозь них в комнату прорывался легкий теплый ветерок. Она прокралась в свою комнату стараясь не скрипеть половицами.
Здесь пахло пылью и затхлостью. Всё, что она помнила – кровать с лоскутным одеялом, комод с резными цветами, трюмо, в котором она примеряла бабушкины бусы – исчезло.
Вместо этого груды тряпок, перевернутая кастрюля, рассыпанные пуговицы. И два разбитых окна, в которых чернела ночь. И тогда ужасная мысль пронеслась
«Бабушка… дед…».
Она рванула в их спальню, споткнувшись о порог. Комната была нетронутой. Слишком аккуратной. Кровать заправлена, подушки взбиты – но без вмятин от голов.
На тумбочке – очки бабушки, сложенные дужками вверх, как она всегда оставляла. Но… Фонарик, словно против её воли, упёрся в трюмо. На котором она увидела то, что мгновенно заполнило ее глаза слезами, подойдя ближе, она упала на колени. Две фотографии в чёрных рамках. На первой – дед. Не седой и сутулый, каким она знала его, а молодой, с тёмной бородой. Но глаза – те же.
На второй – бабушка в платочке, и очках. И чёрные ленты. И стаканы. И хлеб, засохший, как мумия.
«Поминальные…»
Слёзы хлынули сами, горячие и солёные. Она не сдерживала их – они капали на пол, на её пижаму с кроликами, на руки, сжимающие фонарик.
«Как? Они же были здесь сегодня! Дед встречал у калитки! Бабушка пекла блины!»
Как ни странно, слезы всегда облегчают страдания души. Василиса, понемногу успокоившись, вдруг осознала: она же не здесь. Это не её дом. Точнее, её – но в зазеркалье. Ведь она шагнула… Да, она точно помнила, что прошла через переход.
«Как вернуться обратно?»
Мысль вместе с мурашками по шее поднялась к самой макушке и осталась висеть, как паук в углу сознания. Она встала – ноги покалывало от неудобной позы. Прихожая встретила её гулким эхом шагов.
Страх сжал горло, хотя в окна уже просачивалась едва заметная предрассветная серость, и очертания мира постепенно проявлялись, как фотография в проявителе.