Александр Елисеев – Лабиринты Русской революции. Большевики против всех (страница 2)

К слову, чехословаков западные демократии задействовали, что называется, по полной. Само их выступление, приведшее к свержению власти на огромных территориях, стало возможным только благодаря позиции Антанты, которая надеялась задействовать чехословацкие части в борьбе и с немцами, и с большевиками. Еще в декабре 1917 года в Яссах (Румыния) военные представители союзников обсуждали возможность использовать чехословацкие части против большевиков. Англия склонялась именно к такому варианту, в то время как Франция все-таки считала необходимым ограничиться эвакуацией корпуса через Дальний Восток. Споры между французами и англичанами продолжались до 8 апреля 1918 года, когда в Париже союзники одобрили документ, в котором чехословацкий корпус рассматривался в качестве составной части войск интервентов в России. А 2 мая в Версале Л. Джордж, Ж. Клемансо, В. Э. Орландо, генерал Т. Блисс и граф Мицуока приняли «Ноту № 25», предписывающую чехам остаться в России и создавать Восточный фронт против немцев. Причем вскоре было решено использовать корпус для борьбы с большевиками. Таким образом, Антанта откровенно взяла курс на саботаж эвакуации чехов. Тогда, прямо-таки в полном соответствии с замыслами западных демократий, маслица в огонь изрядно подлил Троцкий, который 25 мая 1918 года отдал провокационный приказ о роспуске Чехословацкого корпуса.

С Троцким, который с августа 1917 года стал вторым человеком в партии большевиков, британцы также активно контактировали. Уже после Октября, в первой половине 1918 года, он тесно взаимодействовал с британской разведкой. Об этом рассказывает разведчик и дипломат Р. Локкарт. По его утверждению, «английская разведка рассчитывала использовать в своих интересах разногласия между Троцким и Лениным». Сам Локкарт держал постоянную связь с наркомом иностранных дел и даже встречался с ним в его же собственном кабинете. Шпион безо всякого стеснения утверждает, что «мечтал устроить с Троцким грандиозный путч».

Англия и вообще Антанта были заинтересованы в том, чтобы Россия представляла собой разделенную, расколотую страну, находящуюся в состоянии перманентной гражданской войны. (Кстати, такой страной в 1920−1940-х годах был Китай, сотрясаемый постоянным противоборством между коммунистами, националистами (гоминьдановцами) и региональными кликами милитаристов.) Тогда можно было бы получить непредставимо колоссальные сверхприбыли. Показательно, что в январе 1919 года Антанта предложила белым и красным провести мирные переговоры на Принцевых островах в Мраморном море, которые должны были бы завершиться сохранением статуса-кво – то есть государственно-политической раздробленности России. Белые на это не пошли, что свидетельствует об их определенной независимости от Запада.

В конечном итоге победили красные, которые ликвидировали иностранный капитал, занимавший сильные позиции до революции (о чём много писали и говорили представители разных направлений, в том числе и монархисты). И это, конечно, было серьезнейшим стратегическим проигрышем Запада.

Куда подевалось монархическое большинство к 1917 году? Как вы расцениваете результаты выборов в Учредительное собрание – насколько объективно их результаты отражают реальные настроения в народе?

Собственно говоря, оно никуда не подевалось – даже и после 1917 года. Простой люд как видел «истинную» власть по-монархически, так и продолжал видеть её таким же образом. Не случайно Троцкий признавался, что если бы белые выдвинули лозунг «кулацкого царя», то большевики не продержались бы и двух недель. И что самое любопытное, крестьяне, рабочие и солдаты часто воспринимали власть Советов как продолжение царской власти. За власть Советов стояли большевики – наиболее твердая и дисциплинированная сила на тот момент. Массы увидели в большевиках ту самую силу, которая управляла Россией на протяжении многих веков. Точнее даже сказать – не столько увидели, сколько почувствовали, и это было государственническое чутье. Весьма любопытную и показательную беседу описывает в своем петербургском дневнике поэтесса З. Гиппиус: «1917, ноября 18. Сегодня в <Петропавловской> крепости <И.И.> Манухин <деятель Красного Креста> при комиссаре-большевике Подвойском разговаривал с матросами и солдатами.

Матрос прямо заявил:

А мы уж Царя хотим.

Матрос! – воскликнул бедный Ив. Ив. – Да вы за какой список голосовали?

За четвертый (большевицкий).

Так как же?..

А так. Надоело уже все это…

Солдат невинно подтвердил:

Конечно, мы Царя хотим…

И когда начальствующий большевик крупно стал ругаться, солдат вдруг удивился с прежней невинностью:

А я думал, вы это одобрите».

Большевики, впрочем, часто использовали стихийный монархизм масс. Так, один из вождей красных партизан Сибири Щетинкин выпускал «провокационные» воззвания, в которых ссылался на волю великого князя Николая Николаевича: «Пора покончить с разрушителями России, с Колчаком и Деникиным, продолжавшими дело предателя Керенского… Во Владивосток приехал уже Великий Князь Николай Николаевич, который и взял на себя всю власть над Русским народом. Я получил от него приказ, присланный с генералом, чтобы поднять народ против Колчака. Призываю всех православных людей к оружию. ЗА ЦАРЯ И СОВЕТСКУЮ ВЛАСТЬ». Очевидно, что такие вот призывы находили весьма благоприятную почву. Многие действительно готовы были увидеть «в комиссарах взрыв самодержавья» (М. А. Волошин).

Отдельный разговор – русское монархическое движение, его организации (Союз русского народа, Союз Михаила Архангела и др.), его идеологи и функционеры. Пик своей популярности оно пережило в 1905−1908 годах, возникнув как радикальное политическое противодействие движению революционному (в основном социалистическому). Но потом последовала череда расколов, и 1917-й год монархисты встретили без какой-либо массовой организации, хотя и имели сильную фракцию в Госдуме. Временное правительство тем не менее запретило деятельность всех монархических структур и СМИ, проявив недюжинный «демократизм». Октябрь 1917 года многие монархисты восприняли враждебно, многие приняли участие в антибольшевистском движении (В. М. Пуришкевич, В. В. Шульгин), многие были репрессированы (А. И. Дубровин, М. О. Меньшевики). Между тем многие же из них советскую власть так или иначе поддержали, исходя из отрицания либерализма и осознания необходимости сильной государственности. Так, академик-монархист А. И. Соболевский, видный деятель Союза русского народа, сообщал в одном из писем: «Я голосую за список большевиков (они теперь моя пассия), веду за собой сестру и братьев и убеждаю знакомых». Свои действия он оправдывал тем, что большевики «уж больно здорово… расправляются с либеральной слякотью». Газета «Гроза», одна из немногих уцелевших монархических СМИ, бывшая до Февраля органом Союза русского народа, отреагировала на Октябрь следующим образом: «Большевики одержали верх: слуга англичан и банкиров Керенский, нагло захвативший звание Верховного главнокомандующего и министра-председателя Русского Царства, метлой вышвырнут из Зимнего дворца, где опоганил своим присутствием покои царя-миротворца Александра III. Днем 25 октября большевики объединили вокруг себя все полки, отказавшиеся повиноваться правительству предателей…» Чуть позже «Гроза» уверяла: «Порядок в Петрограде за 8 дней правления большевиков прекрасный: ни грабежей, ни насилий!»

Многие монархисты-черносотенцы пошли на службу к большевикам. Активный член СРН, секретарь министра юстиции консерватора И. П. Щегловитова А. Колесов оказался единственным чиновником соответствующего министерства, который сразу и безоговорочно перешел на сторону советской власти. Выдающийся правый публицист А. Москвич стал руководящим работником ТАСС и одним из ведущих журналистов газеты «Известия». Его коллега и единомышленник Е. Братин одно время служил заместителем председателя Харьковской ВЧК. Большинство офицеров, пошедших на службу к большевикам, придерживались монархических взглядов, что признавал А. И. Деникин.

Что касается Учредительного собрания, то оно вряд ли может считаться реальным народным представительством. На выборах в УС победили эсеры, набравшие 58% голосов и далеко обогнавшие правящую партию большевиков. (Зато большевики одержали убедительную победу в Москве и Петрограде, получив там 48% и 45%.) Но тут нужно иметь в виду, что за время между выборами и созывом УС эсеры успели расколоться на правых и левых. А ведь избирательные списки создавались еще в условиях существования единой партии – и так уж получилось, что левые заняли в них довольно-таки скромное место. Поэтому можно со всей уверенностью сказать: расклад в УС не соответствовал реальной расстановке политических сил в стране. И это при всем при том, что в самих выборах приняло участие меньше половины избирателей. Более того, на открытие собрания прибыло всего 410 из 700 избранных депутатов. (Большевики и их союзники получили 155 мандатов.) Таким образом, получается, что депутаты УС представляли даже не половину, а всего лишь 30% избирателей. А после того, как большевики покинули собрание, представительство стало уже совсем «куцым».

Почему в армии не нашлось агрессивных противников Февраля, а после Октября возникло сопротивление? В чём причина – в вопросах собственности, религии, идеологии?