Александр Елисеев – Лабиринты Русской революции. Большевики против всех (страница 3)
Прежде всего нужно заметить, что большевиков в их борьбе за власть поддержали влиятельные круги российского генералитета. На стороне Ленина и его партии были такие видные армейские начальники, как генерал-квартирмейстер Главного управления Генерального штаба Н. М. Потапов, командующий Могилёвского гарнизона М. Д. Бонч-Бруевич, главком армиями Северного фронта В. С. Черемисов, управляющий военным министерством А. И. Маниковский и др. И в свержении Временного правительства они сыграли едва ли не решающую роль. Так, Черемисов увел подальше от Петрограда единственную опору Временного правительства – Конный корпус генерала П. Н. Краснова. В дальнейшем корпус был фактически расформирован. Кроме того, главком отказался выполнить распоряжение А. Ф. Керенского, приказавшего (в ночь с 24 на 25 октября) направить в Питер полки казачьих дивизий.
Что уж там говорить, если Зимний дворец брали вовсе не революционные «рабочие, солдаты и матросы», которые трижды и безуспешно пытались овладеть этой «цитаделью» Временного правительства (в 18.30, 20.30 и 22.00 часов 25 октября). Зимний был взят бойцами 106-й дивизии, вызванными телеграммой Ленина из Гельсингфорса. Командовал же этой дивизией полковник М. С. Свечников – военный разведчик, герой двух войн – Русско-японской войны и Отечественной войны 1914–1918 годов. Именно он повёл в атаку на Зимний отряд из 450 бойцов. Помимо взятия Зимнего, «спецназ» Свечникова отличился еще и тем, что предотвратил атаку 3-го конного корпуса генерала Краснова на Петроград.
Теперь об участии военных в Белом движении. На первых порах оно было минимальным. И такая ситуация сохранялась достаточно долгое время. Слабо вооруженная и лишённая хоть сколько-нибудь нормального снабжения, Добровольческая армия насчитывала всего 1 тыс. офицеров и примерно 5–7 тыс. солдат и казаков. К «белым» на юге России тогда все относились совершенно равнодушно. Генерал Деникин вспоминал о тех днях: «Ростов поразил меня своей ненормальной жизнью. На главной улице, Садовой, полно фланирующей публики, среди которой масса строевого офицерства всех родов оружия и гвардии, в парадных формах и при саблях, но… без отличительных для добровольцев национальных шевронов на рукавах!.. На нас, добровольцев, как публика, так и «господа офицеры» не обращали никакого внимания, как бы нас здесь и не было!» Общество не очень-то спешило втягиваться в гражданскую войну.
Всё изменилось в мае 1918 года, когда в стране вспыхнул так называемый «белочешский мятеж», в результате которого советская власть была свергнута на огромных просторах Сибири и Поволжья. Там утвердились несколько эсеровских и проэсеровских правительств (Комитет членов Учредительного собрания (Комуч) в Самаре, Уральское областное правительство в Екатеринбурге, Временное сибирское правительство в Томске и т. д. Всего было создано около 30 правительств.)
Под руководством Комуча была создана т. н. «Народная армия», которая вместе с отрядами чехословаков летом 1918 года организовала успешное, поначалу, наступление на красных. Однако это наступление вскоре захлебнулось, а деятельность антибольшевистских правительств вступила в полосу политического кризиса. Дело в том, что социалисты попытались воспроизвести те «порядки», точнее их отсутствие, которые царили в февралистской России. Комуч практически ничего не делал в плане организации Народной армии, чьи части были вынуждены самостоятельно налаживать взаимодействие между собой. Была даже предпринята попытка ввести коллегиальное управление войсками. Различные «правительства» постоянно ссорились между собой и лишь в сентябре 1918 года начали переговоры об объединении. Тогда они сумели создать единый орган власти – уфимскую кадетско-эсеровскую «Директорию», позже переехавшую в Омск. Но ее правление было недолговечно. В октябре 1918 года в Омске произошел государственный переворот, в результате которого к власти пришел адмирал А. В. Колчак, установивший военную диктатуру. (Причем в декабре несколько депутатов УС, входивших в Директорию, были расстреляны колчаковцами. Большевики себе такого не позволяли.) Вскоре после этого он будет признан всеми белыми армиями в качестве Верховного правителя России. Так начался собственно «белый», авторитарный этап антисоветского движения.
Насколько массовым и серьёзным было белое движение? Какие интересы и принципы государственного устройства защищали белые?
Белое движение было в первую очередь военно-политическим – и в этом главное его отличие от движения Красного – идейно-политического, опиравшегося на мобилизационную мощь сплоченной партии, построенной во многом по орденскому принципу. Опять-таки, в отличие от белых, красные выдвигали чёткие и понятные лозунги – «Власть – Советам», «Земля – крестьянам» и т. д. (Другое дело, насколько этим лозунгам соответствовала их реальная политика.) Белые же, как известно, придерживались т. н. «непредрешенчества», считая, что вопрос о государственном устройстве должен быть решен «Национальным собранием», созванным после свержения власти большевиков.
Политические взгляды белых вождей были достаточно туманны. Так, Деникин признавался, что он принял бы и конституционную монархию, и «толковую» республику. С идеологией и пропагандой у белых дела обстояли совсем уже плохо. Они не были способны, как следует, подать массам даже те немногие достижения, которыми можно было похвастать. Например, текст врангелевского закона о земле, оставляющего саму землю крестьянам (додумались до этого закона с грандиозным опозданием), был отпечатан тиражом всего в 500 экземпляров. Причем какие-то «рачительные» люди догадались продавать его. Так же плохо обстояли дела с государственной организацией. На белом Юге властные функции были рассредоточены по разным городам. В среде госслужащих процветала дикая коррупция, зачастую вызванная до смешного мизерным размером жалованья (300–600 руб., при этом фунт хлеба стоил 20 руб.). Апогеем коррупции стала продажа при Врангеле русского торгового флота – под видом металлолома.
Таким образом, можно констатировать, что белые проиграли красным не столько в военном, сколько в идейно-политическом и организационном плане.
Новое государство называло себя оплотом народного большинства. Но правящую верхушку вряд ли можно считать представителями большинства. Можно ли видеть в этом противоречии объективную причину неизбежного сталинского поворота?
Конечно, советское партийно-государственное руководство не отражало в полной мере социальный и национальный расклад. Часто обращают внимание на большой процент нерусских (евреев, латышей и т. д.) в ЦК, Совнаркоме, местных органах власти. Но тут нередко имеет место быть перекос, когда русских представляют этакой страдающей массой, «покорённой инородцами». А ведь они играли большую роль в организации новой государственности. Возьмём хотя бы, для примера, Алексей Ивановича Рыкова, сына бедного крестьянина из слободы Кукарка Вятской губернии. После Октября он возглавлял Высший совет народного хозяйства (ВСНХ), был заместителем председателя СНК, а после смерти Ленин стал главой советского правительства. Или вот – сын школьного учителя Николай Иванович Бухарин, главный идеолог партии и главный редактор её рупора – газеты «Правда». Не забыть бы и про Михаила Петровича Томского (настоящая фамилия – Ефремов) – выходца из мещанской семьи, возглавившего советские профсоюзы. И куда, скажите на милость, деть потомственного русского дворянина – наркома иностранных дел Григория Валентиновича Чичерина?
Любопытно заметить, что даже и в окружении Троцкого, который как бы воплощает собой «антинациональную» линию в большевистской революции, было достаточно этнических русских. Пример – потомственный самарский рабочий Леонид Петрович Серебряков, который одно время даже входил в Политбюро ЦК. Не последним человеком в партии был сын православного священника Евгений Алексеевич Преображенский (секретарь ЦК и член его Оргбюро), родивший теорию «первоначального социалистического накопления». Согласно ей, индустриализация в СССР должна была происходить целиком за счет крестьян. Еще один троцкист – Николай Иванович Муралов – какое-то время командовал Московским военным округом и в 1924 году предлагал Троцкому использовать вверенные ему части для отстранения Сталина от власти. В эту кампанию надо занести и Ивана Никитича Смирнова, старого большевика и подпольщика, организовавшего нелегальную троцкистскую группу аж в 30-е гг.
Перекосы с национальным составом руководства были окончательно ликвидированы в конце 1930-х годов, когда подавляющее большинство членов ЦК и правительства составили русские люди, в основном выходцы из социальных низов. Таким образом, можно сказать, что И. В. Сталин, покончив с троцкистскими крайностями, создал государство, которое и в самом деле было оплотом большинства.
Насколько сильной была вера большевиков в успех революционной вспышки в Европе? Как вы расцениваете позицию Совнаркома по отношению к Германии, к военно-политической реальности? Можно ли было продолжать войну?
В ноябре 1920 года Ленин в речи на заседании Моссовета признавался: «Мы начали наше дело исключительно в расчете на мировую революцию». Большевики, безусловно, уповали на неё, другое дело, что степень упования была разной. Левые коммунисты вообще были готовы начать немедленную войну с кайзеровской Германией, надеясь, что данное выступление всколыхнет европейский пролетариат. Ленин же считал, что он всколыхнётся и так, а России стоит заключить временный мир с целью оправиться и выиграть время.