Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 66)

И снова надо мной огромная стая птиц. Невольно поднимаю голову — это шумят сосны. Они похожи на трех сестер, которые вышли на высокий берег Днестра и любуются нашей Молдавией. Отсюда им видны Сороки, Оргеев, Кишинев и островерхая чабанская колыба дедушки Танасе.

Луна уже давно покинула их разлапистые вершины и стоит теперь прямо над нами. В Яблунивке умолк духовой оркестр, только слышно, как скрипят и скрежещут о мелкие камешки наши лопатки да Ленуца постукивает кулачками о землю вокруг чубуков, а внизу плещется о пологий берег река Днестр.

На молодой травке, свернувшись калачиком, дремлет Негруц.

У меня начинают слабеть руки, клонит ко сну, к тому же еще и сосны укачивают. Георгице копает, не разгибаясь, а у Ленуцы замедляются движения. Пальцы роняют чубук. Девочка клонится-клонится, вот-вот повалится.

Я толкаю локтем Георгице, киваю на Ленуцу, и он во весь голос кричит, как командир на параде:

— Разрешаю разговаривать!

Ленуца встрепенулась, схватила черенок, осмотрела при свете луны почку, воткнула в землю и начала прихлопывать землю кулачком.

— Ленуца, слышишь — птицы летят!

Она смотрит ввысь:

— Это же сосны…

— А я и говорю: сосны летят.

— Хи-хи. Ты не спишь ли, Дануц? — ласково спрашивает она.

И я отчетливо говорю:

— Павка Корчагин!

А лопатка моя не бездельничает ни минутки, работает.

— Александр Матросов! — это голос Георгице.

— Зоя Космодемьянская! — говорит Ленуца.

Каждое имя для нас звучит как приказ.

Где-то в поле закричала перепелка.

— Олег Кошевой! — Ленуца поднимается и спешит за чубуками, которые лежат в траве.

— Николай Щорс! — Я раздалбливаю твердые глыбы земли.

Из зарослей камыша, где Георгице привязал лодку, взлетают, захлопав крыльями, дикие утки, делают над нами круг и исчезают в лунной дали. Вслед им лает Негруц.

А руки наши просят отдыха, ноет спина.

— Михаил Фрунзе! — громко говорю я, словно передо мной вдруг появился сам герой гражданской войны.

— Юрий Гагарин! — откликается мой друг.

— Валентина Терешкова! — не отстает от нас Ленуца.

За этой перекличкой мы и не заметили, как вскопали да засадили немалый участок земли.

Весенняя ночь — как волна. Набежит — и нет ее. На востоке заалело небо, на западе стала бледнеть луна, словно ее кто-то побелил мелом.

Заголосили яблунивские ранние петухи. Их голоса покатились за Днестр и разбудили наших. Дружнее зашумели сосны. Повеял прохладный утренний ветерок, и от меня совсем отлетел сон. Оживились и мои друзья, но оказалось, что чубуки уже все посажены.

Усталые и довольные, мы возвращались к лодке.

Пирожки, о которых совсем забыли за работой, мы утром все-таки отнесли дедушке. Привязали к мосткам лодку, спрятали в траве лопатки и огородами — прямо к колыбе.

Под морелью чистил картошку молодой чабан Пе́тру Кела́ру. Увидев нас, он очень удивился:

— Откуда вы взялись такие заспанные и грязные?

Я, будто не слыша вопроса, спросил сам:

— Дедушка Танасе в колыбе?

— Он спит… А что случилось? — не терпится молодому чабану.

— Ничего особенного. Мы — на экскурсию… — говорит Ленуца.

— Так рано? — удивляется Петру.

— Кто ночь не досыпает, тот много знает, — твердо заявляет Георгице.

— Жаль будить дедушку. Мы с вечера долго разговаривали, — колеблется Петру.

— А мы подождем, — говорю я.

— Дедушка — тоже с вами на экскурсию? — притворяется серьезным молодой чабан.

— Мы хотим с ним кое о чем посоветоваться, — важно отвечает Ленуца.

— У вас же глаза слипаются. Рано какой-то петух разбудил вас, — усмехается Петру. — Ложитесь рядом с дедушкой на сене, пока я завтрак приготовлю.

— Может быть, немножко… — легко соглашается Георгице.

Мы входим в колыбу и падаем рядом с дедушкой, словно яблоки возле яблони.

Снилось мне все: и тайга, и три сосны на высоком холме, и дедушкина лодка, и даже мой спаситель — пионер из яблунивской школы…

Я пробудился, услышав мамин голос:

— Ушел вчера вечером, а уже полдень. Думаю: «Выйду посмотрю, может, они у вас?» Да еще этот паромщик Некулае такое всем рассказывает!.. И соседка говорила, что видела, как мой Дануц, Георгице и Ленуца шли вечером к парому и черная собака с ними…

— Собака на солнышке спит, — спокойно, но почему-то хмурым голосом говорит дедушка, — дети в колыбе.

Слышу: мама идет к нам, а дедушка, видимо, пытается остановить ее:

— Не тревожь их, Феодосия. Пусть спят… Они же еще дети… Иди домой, не волнуйся. Видишь, вкусный обед уже почти готов. Часа через два они явятся.

— Будьте здоровы! — прощается мама с чабанами.

Я облегченно вздыхаю — дедушка не проговорился, что мы пришли на рассвете. Но что мы скажем ему самому?

— Правду! — говорит дедушка, неслышно войдя в колыбу и заметив, что я уже не сплю. — Только правду, Дануц! Где вы были всю ночь?

Я открыл глаза, на полке увидел… бинокль. Самый настоящий бинокль. Наверно, это принес Петру, ведь раньше бинокля у дедушки в колыбе не было.

— Вставай, Дануц! Ты мой внук — тебе и говорить, а твои друзья пусть еще поспят.

Я встаю. На скорую руку ополаскиваю глаза под умывальником, который висит на столбике, вытираюсь и стряхиваю со своего спортивного костюма сено и вчерашнюю пыль.

— Говори! Чего молчишь? — Дедушка уже стоит надо мной.

— Не скажу — покажу.

— Что ты покажешь?

— Позвольте взять… — я киваю в сторону колыбы.

— Что?

— Бинокль.

— А это уж после того, как скажешь правду, и то еще поглядим, можно ли.