Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 65)
Мы побежали к парому. У меня были деньги на билеты для всех.
— Стоп! — преградил нам дорогу руками дядя Некулае. — Куда это вы разбежались?
— На тот берег, — начал я.
— Зачем на ночь-то глядя?
— Нам надо.
— Что надо?
— Нас пригласил друг дедушки Танасе. Они когда-то вместе воевали в бригаде Григория Ивановича Котовского, а в Великую Отечественную партизанили в лесах Подолья…
— Так вот и пригласил на ночь! — усмехается паромщик.
— А как же.
— И матери вас отпустили?
— Моя мама вот пирожки с брынзой тому дедушкиному… — я показываю на целлофановую сумочку.
— Тут, Дануц, не написано, кому пирожки, и на паром я вас не пущу. А Георгице с лопатой? Зачем? — не унимается паромщик.
— От деда Танасе яблунивскому дедушке, — поясняет Георгице, — ею очень хорошо деревья в саду окапывать.
— Ладно, — сразу добреет дядя Некулае, — От дедушки к дедушке, говорите… Но почему никто не проводил вас до парома?
— Разве мы далеко едем? — развожу я руками.
— Не далеко, Дануц, это верно, но все-таки на ночь глядя. Если хотите переправиться, сбегай домой и приведи сюда мать или отца. Этот рейс последний, людей мало, я подожду, — говорит дядя Некулае и отгоняет нас от парома.
— Ну и злющий! — роняет Ленуца.
— Такая у него служба, — спокойно отвечает Георгице.
А в это время дядя Некулае рассказывает теткам на пароме, что в каком-то селе убежали из дому трое детей и нашли их аж в Каховке.
Я не побежал за мамой. Немного постояв, мы не спеша тронулись берегом к дому дедушки Танасе. Там, около мостков, была привязана лодка.
10
Днестр был тихий. Небольшой одновесельный челнок — послушен. За весло взялся Георгице. Став на одно колено, он сделал гребок слева, потом справа — и лодка понеслась стрелой. Ленуца — на одном конце, я на другом, Георгице с веслом в руках — посредине, Негруц примостился около него. Над нами темно-синее небо и звезды, как золотые орехи. Вокруг плещут волны — добрые, спокойные, игривые.
Переправились мы хорошо, только возле берега долго искали место, где бы причалить и привязать лодку. Берег здесь пологий, гладкий, у воды ни деревца — одна трава. Но все-таки удобное место мы нашли. В небольшой пойме рос камыш. Георгице нащупал веслом здоровенный камень.
— Вот и хорошо, — сказал он, — прекрасный тайник для лодки, и цепь можно накинуть на камень.
— Сюда Пажеройка приходит мыть ноги, — шепчет мне на ухо Ленуца, когда мы сходим на берег.
Я понял, что девчонка подсмеивается надо мной, но мне не хотелось поддерживать этот разговор, поэтому я промолчал.
— Здесь не страшно? — уже другим голосом говорит Ленуца.
— Пажеройка ж ходит…
Девочка смеется, а я говорю серьезно:
— В войну солдаты переправлялись через Днестр на лодках.
— А мы сегодня — на боевое пионерское задание, — отзывается Георгице, который идет сзади нас со своим Негруцем. И добавляет: — Меньше слов! Поболтаем, когда вернемся домой.
И мы, не сговариваясь, прибавляем шагу и уже почти бежим вверх, к одинокому абрикосу.
— Хорошо здесь, — посмотрев сверху на Днестр и на тот берег, говорит Ленуца и начинает вслух читать стихи:
И сразу, обернувшись к нам, спрашивает:
— Кто написал?
— Тарас Шевченко, — отвечаю я.
Не удержался и Георгице, он читает эти же строки по-молдавски и, подражая ведущему концерт, объявляет:
— На этом, дорогие товарищи, мы заканчиваем наш литературный вечер! За работу! И молчать…
Лопаткою Георгице я быстро откапываю свою. Все вместе вынимаем из земли чубуки, берем их в охапку — и к трем соснам.
Вокруг никого, только в Яблунивке, наверное, около Дома культуры, играет духовой оркестр, звучит раздольная песня. Мне легко и весело оттого, что я все-таки пришел завершить задуманное дело.
— Ты не хочешь спать? — спрашиваю я Ленуцу.
— Комсомольцы в тайге на трескучем морозе и в метель строят Байкало-Амурскую магистраль…
— Что ж ты думаешь, они ночью не хотят спать?
— Я просто говорю, что им нелегко. Или вот корчагинцы когда-то в революцию или потом — на строительстве узкоколейки… — мечтательно говорит девочка.
Мне представляется далекая непроходимая тайга, лютая зима, метель, а потом — корчагинцы в пробитых осколками шинелях…
— Смотри, здесь уже кто-то до нас начал работать! — удивленно вскрикивает Ленуца, глядя на вскопанную мной в прошлое воскресенье землю.
— Разгребай землю и сажай черенки, — говорю я.
— Да помолчите же, — просит Георгице.
Вдвоем с ним мы принимаемся копать и разбивать земляные комки. Ленуца сажает. Негруц бегает около нас.
— Все-таки скажи, Дануц, кто здесь копал? — не унимается девочка.
— Я.
— На разговоры тоже тратится сила, — сухо говорит Георгице, — а нам работать до рассвета. Поэтому советую думать молча о чем хотите, а начнете болтать — брошу вас и вплавь через Днестр.
Я боюсь проронить хоть слово, потому что знаю характер Георгице: если он обещал — выполнит.
На молодой траве лежит мелкая роса. Лопатки отваливают пласты твердой земли, рассекают их, ловко и быстро разрыхляют. Ленуца, присев на корточки, рассматривает при свете луны каждый чубук, потому что сажать надо так, чтобы почки торчали кверху. Девочка старательно утрамбовывает землю вокруг каждого саженца.
Над нами тихо шумят сосны. Забываясь, я время от времени посматриваю вверх, мне кажется, что это летит, шумя крыльями, огромная стая птиц.
В тайге тоже сосны, только там их очень много — одна к одной и нет им конца. Между толстыми стволами пробирается по снегу мохнатый медведь, и у него под лапами трещат ветки.
Среди наших трех сосен Негруц кажется черным медвежонком.
Под моей лопаткой трещат жесткие корни старого пырея, скрежещут камешки.
Парни в ватниках, в ушанках пробираются сквозь чащобу, садятся на мощные машины, крушат вековечные скалы. Сквозь ночь и чащобу…
Не знаю, о чем думают мои друзья, а я уже представляю себя комсомольцем в ватнике, в шапке-ушанке, а лопатка моя не перестает работать…