Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 130)

Директор смотрел, как работали дети: головы низко наклонены, тихо, только шелестит грубая сухая бумага да кто-то сосредоточенно посапывает в углу. Вот Павлик Гриб, закусив губу, шилом прокалывает дырки в толстом листе картона; рядом замерла маленькая его сестренка, не шелохнется, завороженно смотрит на работу брата, личико белое-белое и просветленное от восторга. Старшие девочки собрались стайкой, шепчутся, показывают друг дружке, как лучше сшивать нитками тетради, и только сошьют одну — сразу кладут на парту, всем подряд с первого ряда…

VI

Он часто вспоминал один из лесных лагерей, где пряталась и его мать с малыми детишками. Гнилое урочище, овраг, старые, поросшие мхом склоны. Сюда по одному, по двое сползались те, кто вырвался из огня, кто сумел спастись от фашистских автоматчиков.

Первые дни, самые страшные… Казалось, никто не выживет, все погибнут в болоте. А надвигалась зима. Спали сначала на кучах опавших листьев, сквозь них проступала вода. Мерзли, просыпались от холода, жались друг к дружке. Как-то раз мать проснулась чуть свет — под спиной настоящее болото, совсем закоченела, потянулась прикрыть двухлетнюю дочурку, да так и замерла — личико и грудь девочки были покрыты белым инеем.

Женщины вставали с мокрых, холодных буртов, за ночь покрывавшихся изморозью, и с невиданным упорством принимались за свой нелегкий труд, чтоб отогреть и чем-нибудь накормить ребятишек, в особенности самых маленьких, которые мучились и страдали больше всех.

Лес и прежде давал им огонь, тепло, приносил грибы и ягоды, лечил корнями и травами. А теперь он стал для них единственной защитой от смерти и единственной надеждой — выжить. Люди быстро приспособились к суровой, полуокопной жизни. Из хвороста и листьев строили себе шалаши, а где попадалось место посуше, рыли ямы. Нужен огонь — делали трут и огниво, а то, бывало, брали две сухие щепочки — огонь можно добыть и прадавним, первобытным способом. Нужна обувка, нужна одежка… Женщины, а с ними вместе и дети драли в лесу лыко и кору, вымачивали, сушили, плели себе постолы. Лыко терли и разминали в тонкое волокно, чтоб заложить вместо ваты в валенки, чтоб сшить что-нибудь вроде фуфайки. С занесенных снегом кустиков рвали мерзлую ягоду, кормились корешками, а если голод донимал очень крепко, мололи желуди в муку, хоть и была та мука на вкус деревянной — ничуть не лучше сосновых опилок. В тяжкой беде и работе дети были наравне со взрослыми.

В эти холодные военные зимы дети и подростки научились плести корзины, а из тонкой липовой коры делать коробы. Без корзины или короба в лесу пропадешь. Научились выстругивать простенькие лыжи, делать салазки, не для катания, понятное дело, а для того, чтобы подвозить дрова, воду, торф (торфом обкладывали, утепляли землянки). Научились вырезать из дерева ложки, колодочки для ножей, пуговицы (деревянные пуговицы Александр Иванович и сейчас еще видел кой у кого на потрепанных пальтишках). Старшие мальчики клепали себе прямо-таки боевые самострелы; были у них и солидные запасы самодельных проволочных крючков, петель, пружинных капканов на рыбу и на мелкую лесную дичь.

Чаще всего можно было увидеть в лагере такую картину: возле землянки сидит какой-то сморщенный старичок — гномик. Огромная шапка-ушанка надвинулась прямо на глаза, рукава высоко закатаны и все равно длинны. Старичок, по всей видимости, совсем закоченел, он то и дело подтягивает свисающие из-под носа вожжи и сосредоточенно, по-стариковски деловито что-то строгает, вырезает самодельным ножом. Что-то нужное для хозяйства — кухонную деревянную лопатку, кружок-подставку или колодочку для топора. Этому старичку не больше восьми — десяти лет.

…Морозы стояли жестокие. Сашко, притащив к шалашу вязанку хвороста, долго дул на руки, потом растапливал земляную печку и, глядя на огонь, думал тяжкую думу о войне и о народном горе, что пробудили в людях совсем новые, неведомо откуда явившиеся силы. Кто бы мог предположить, думал он, что в наших людях так много от пращуров-лесовиков, что столько дремало в нас потаенных привычек, знаний, терпения, накопленных еще предками, что так глубоко переплелось в нас новое, советское с тем, стародавним. Хотя бы эта близость к лесу, к природе, а вместе с тем непреодолимая вера: мы не одни тут, в лесных чащобах, с нами вся страна, весь народ. И месть врагу будет беспощадной.

…В новой хате, озаренный белым сиянием, сидел хозяин — учитель и вспоминал то, трагическое. Рассказывал о прошлом, о детях в партизанском лесу, которые, подобно зверятам, лазили по болотам, не зная страха, забирались в кабаньи логова, в дикие заросли в поисках пропитания, а я слушал его и думал: «Так вот откуда все началось!..»

Косые вечерние лучи мягко золотили окна в школе, когда мы с директором вошли в кабинет ботаники. «Посмотри, у нас неплохие гербарии», — Александр Иванович показал на стены. «Неплохие гербарии», — сказано слишком скромно. Гербарии были огромные и просто роскошные для восьмилетней сельской школы. Жесткие листы картона на полстены, а на них, точно живые цветы и травы, все богатство флоры Полесья. Было видно, растения собирались и наклеивались с любовью, со знанием дела: все они в полный рост, с белыми пучками корней, с длинным или разветвленным стеблем, с аккуратно разглаженными и засушенными листьями, с чашечками цветов, на которых сбереглась даже желтая пыльца. От гербариев веяло легким горьковатым ароматом высохших трав.

Можно было бы долго ходить от одной живой картины к другой, но на столе высилась порядочная горка проштемпелеванных писем, и директору явно хотелось показать их мне. Я с удивлением читал адреса людей, которые пишут детям в кривичанскую сельскую школу: Омск, Сахалин, Карелия, Днепропетровск, Душанбе… В маленькую полесскую школу приходят письма из далеких аулов, городков, станций. Пишут пожилые женщины, пишут люди самых разных профессий: летчики, бухгалтеры, машинисты паровозов, просят детей выслать сухой ромашки, можжевельника, березовых почек, шалфею, адамова корня, а больше всего популярной сейчас облепихи. Секрет переписки, как я понял, достаточно прост: в одной центральной газете была напечатана небольшая заметочка о том, что кривичанская школа на Полесье собирает, сушит и сдает в аптеки лекарственные травы, ежегодно она первая в области по сбору растений и даже имеет благодарность от Министерства здравоохранения. А все, что касается здоровья, вызывает немедленный отклик в человеческом сердце, потому не удивительно, что в неизвестную прежде сельскую школу вдруг посыпались письма из всех уголков Союза.

Александр Иванович увлекся, просматривает старую почту, рассказывает мне, с кем они переписываются уже пятый — седьмой год. Среди адресатов пожилая башкирка из города Салавата, учеников она называет «мои дорогие сыночки и дочечки» и пишет, что полесские травы, а еще больше любовь и забота белорусских детей вылечили ее, вернули к жизни. А гидролог с острова Диксон в благодарность за травяные посылочки прислал ребятам в школу… огромный клык моржа.

Директор хвалит какого-то очень старательного Кастуся, сына лесника: он сдает больше всех ценных трав и корней, сам рассылает посылки на Дальний Восток и на Север. Послушаешь Александра Ивановича, выходит, что и сад, и цветы в классах, и мини-оранжерею, и ботанические гербарии — все это сделали дети, юные сябры[16] природы, как он их называет, сделали собственными руками. Но я теперь знаю, с чего началось. С шалашей в партизанском лесу, с жестоких морозов, началось с долговязого паренька-подрывника, который рубцами от ран на собственном теле запомнил: этот лес, и эти травы, и эти мерзлые ягоды из-под снега спасли от смерти детей и партизан тогда, в те черные холодные зимы.

VII

Лесные Гавроши, они все знали и все умели в свои десять — двенадцать лет. Они были и знахарями, и водовозами, и няньками для своих меньших братишек и сестренок. Они знали бесчисленное множество маленьких секретов: где растет дикий чеснок и заячья капуста, нюхом, по каким-то едва приметным холмикам на снегу определяли, где лежат припрятанные зверем лесные орешки. И умели лечить руки от сухих лишаев.

…Тетка Мокрина, все время что-то озабоченно приговаривая, ворошила жар в печи, постанывал Григорий за своей перегородкой, а у детей, заметил учитель, немного ожили, повеселели глаза. Теперь у них на партах лежали пусть самодельные, пусть сшитые из грубой бумаги, а все же не какие-нибудь — школьные тетради. Но возникала следующая проблема — чем писать?

Страна еще воевала, еще нужны были фронту снаряды и самолеты, а в Карелии и в Сибири часть оборонных заводов уже переводили на изготовление букварей, задачников, циркулей. В сожженную Белоруссию и на Украину уже мчали эшелоны, на вагонах которых были написано: учебники, оборудование для школ… Но когда еще через пески и болота, через взорванные мосты и глухие лесные дороги доберутся новенькие ручки и чернильницы до далеких белорусских Кривичей…

Директор заметил: мальчишки собираются группками, тихонько о чем-то переговариваются, передают друг дружке ножи, рашпили. Видно, что-то придумали.

Вспомнили, что в Кривичах до войны кое-кто прикреплял стекло в окнах не гвоздиками, а старыми, негодными иголками и перьями. Порылись на пепелищах и принесли в школу полную коробку каких-то ржавых, пережженных железок. И снова можно было наблюдать ту же картину, что когда-то в лесу: на порожке сидит насупившийся старообразный мальчуган-полешук (шапка у него надвинулась аж на самые плечи) и что-то трет о кирпич. Это он затачивает перо…