Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 128)

Но самая большая гордость директора — новая школа.

Солидное деревянное здание это выросло в центре села, развернув под прямым углом два своих крыла. Моему степному глазу вид школы кажется несколько необычным. Какая-то тяжеловесность, какая-то словно бы угрюмость ощущается в ее внешности. Вместо легкой белой стены или кирпичной кладки — сруб из тяжелых бревен. Мощное струганое дерево, некрашеное; оно потемнело, затекло смолой; видно, как пригнаны друг к другу и скреплены углы, как сложены стены, как вырезаны карнизы и наличники. Словом, видна вся душа дерева, вся его плоть — до самых мельчайших сучков и трещин. Живое, почти необработанное дерево стало зданием, школой. И пусть привыкает глаз: в деревянной, в старой полесской архитектуре есть своя суровая, своя первозданная мощная красота.

По всему заметно, в школе (не без влияния директора, как я понял позднее) все направлено к тому, чтоб и сегодняшние дети не отрывались от земли, чтоб познавали они исконную радость человека, живущего в полном единении с природой, с детства открывающего для себя и эти тихие речушки на лугах, и вечерние зори над лесом, и запах сена, тот неповторимый запах детства, который снится нам потом всю жизнь…

Сад в школе не простой. Каждый первоклассник, в первый раз переступая порог школы (такой порядок завел директор), приносит с собой или куст сирени, или отросток черешни, сажает его, поливает, ухаживает за ним до самого восьмого класса, до выпускного вечера. Посмотрите, на всех деревцах висят аккуратные таблички, в которых указано, кто и когда их посадил. Ты хозяин, ты отец этой тоненькой груши или яблоньки и ты не допустишь, чтоб она завяла, засохла, в то время как рядом с ней роскошно зеленеют саженцы твоих друзей-одноклассников. Ты пойдешь в армию, поедешь учиться в институт, а твое деревцо (вместе с букварем принесенное в школу!) будут поливать другие дети, младшие, и они напишут тебе в письме: приезжай, на твоей яблоне нынешним летом хорошая завязь… целых пять яблок!

В школе не просто цветы на окнах. Ребята сами выращивают их и наблюдают за ними. В школе не просто оранжерея — в ней проходят уроки ботаники, и дети делают здесь простейшие опыты: скрещивают, опыляют, «одомашнивают» дикорастущие травы и ягоды.

Александр Иванович пригласил меня на свой урок (а он преподает природоведение), и я услышал от него не очень хитрый, но, наверное, вечно мудрый секрет воспитателя, почерпнутый еще из натурфилософии. «Что значит, друзья мои, наблюдать за природой? — спросил директор учеников. И сам ответил: — Это значит: выкопай лунку, посади в землю семя, поливай и смотри, какое чудо из этого получится».

Секрет, как видите, простой. Посади! Вырасти! Заботься! И при этом наблюдай — в школе, на улице, у себя в комнате. Плодотворно активное наблюдение, а не то, которое от скуки или от душевной лености.

После урока мы пошли на праздник последнего звонка.

Праздник был как праздник. Самый обыкновенный, зато очень искренний. Тут же, под окнами школы, собралась стайка малышей. Пионервожатая построила их в ряд и сказала: «Тихо!» — потом вынесла и поставила посреди двора столик. На столике не было ничего, кроме скатерти и маленького колокольчика. Давно не видел я такого ветхозаветного колокольчика — чуть погнутый, позеленевший от времени и к тому же с выщербленными краями. Но октябрята смотрели на него во все глаза, как будто это был не старый колокольчик, а какая-нибудь диковинная птица, которая вот-вот вспорхнет и полетит. Они тихонько толкали друг друга, перешептывались, пересмеивались. Я понимал этих детей: конец! Конец учению! Им не терпится, ноги так и жжет, поскорей бы прозвенел последний звонок, и тогда — на волю, в лес, за грибами!

С нескрываемым интересом рассматривал я их живые симпатичные личики. Узнавал знакомых, тех, кто отвечал на уроке природоведения. В душе моей все еще звучали милые белорусские словечки, которые так напевно, так мелодично выговаривали девочки: зя-зюль-ки, кве-тки, птуш-ки, маладые древца… Было видно, что это крестьянские дети: у них потрескавшиеся руки, башмаки испачканы землей, щеки горят, пылают от ветра; они рубят дрова, чистят картошку, сажают огороды, таскают воду из колодца; многие из них — единственная подмога у отца с матерью. А в сторонке стояли старшеклассники в плащах-«болоньях», высокие, с модными прическами, с интеллигентной бледностью щек — дань науке; они чуть надменно, свысока смотрели на малышей, как на свое далекое прошлое.

Директор произнес краткую речь. Девочки-старшеклассницы, которые до этого стояли с таинственным видом, пряча руки за спины (хоть все и видели, что у них в руках цветы), вдруг сорвались с мест и с поклоном вручили младшим букеты, и не какие-нибудь там букетики — свежие, ранние тюльпаны, выращенные в школьной мини-оранжерее. И вот тут-то вспорхнула со стола птица. Пионервожатая вывела из толпы маленького вихрастого мальчика (он, казалось, был самый маленький, но крепыш — с тугими щечками, настоящий колобок). Мальчик взял колокольчик, поднял его высоко над головой и вдохновенно зазвонил, обходя ряды школьников. Лицо его пылало от счастья.

— Ура! — запрыгали, зашумели дети.

Вверх полетели шапки и картузы, толпа в мгновение ока рассыпалась, кто-то на бегу бросил через забор свой потертый, залитый чернилами портфель — свобода!

Мы уже сидели за столом в доме директора, когда Александр Иванович, ревниво заглядывая в глаза гостю, спросил, как понравился праздник. Я сказал: прекрасный праздник! Особенно запомнился тот маленький чернявый мальчуган, который с такой радостью звенел колокольчиком прямо над ухом каждого. «Лето! Каникулы!» — было написано на его раскрасневшемся личике.

Александр Иванович устало улыбнулся.

— Чудны́е дети! — повернулся он ко мне. — Рвутся они из школы, а пройдет неделя, другая, и снова начнут бегать к школе: кто в сад, кто на спортивную площадку, а некоторые уже и в классы свои заглядывают, тянутся на цыпочках к окнам. Наверное, там, в притихших, настороженных классах, видится им какой-то неведомый мир, мир, полный тайн и чудес. Скучают они по этому миру. А ты обратил внимание на наш колокольчик? — спросил он вдруг. Они переглянулись с женой Аней, учительницей той же школы, и загадочно заулыбались.

Колокольчик? Как не заметить его? Старенький такой, погнутый, теперь не часто увидишь такие в школе.

— Да, колокольчик у нас, можно сказать, исторический. Мы звоним в него только два раза в год, в самые торжественные дни: первого сентября, когда начинаются занятия, и в мае, когда заканчиваются. Он наша реликвия, память наша.

Саша вдруг притих, погрустнел, очевидно, нахлынули на него какие-то давние воспоминания. Потом совсем другим голосом, тихим, глуховатым, сказал:

— Тут целая история за этим стареньким колокольчиком. Тяжкая, брат, история, с кровью. Считай, история о том, как мы выжили и как сызнова начинали все на пустом месте.

III

Раненный и оглушенный взрывом, он долго отлеживался в лесной землянке. Не видел, как стаяли снега, как зазеленела первая трава в урочище. Когда вышел на улицу, на лесную улицу, где среди деревьев стояли высокие, уже безлюдные, опустевшие партизанские шалаши, когда вдохнул сырой, с примесью весенней плесени воздух, в голове у него зашумело, и он, чтобы не упасть, поскорее прислонился к столбу; когда-то на этом столбе торчали усики радиоантенны. Почувствовал дурноту и слабость во всем теле. От бинта, на котором висела его перевязанная правая рука, противно пахло йодоформом, марля постепенно пропитывалась кровью. В лагере спокойно перекрикивались два или три мужика, лес теперь свой, можно кричать и смеяться в полный голос, никто не выпустит очередь тебе в спину. Партизаны бросали на подводы оставшиеся вещи, сдавали оружие и взрывчатку армейским офицерам.

Подошел черноусый Гордеич, бывший комиссар отряда, теперь он был назначен председателем сельсовета.

— Вот что, товарищ Козур. Хорошо, что ты встал на ноги. Направляем тебя в Кривичи, в родное твое село. Со всех партизанских баз пособирали и вывезли детей. Сам знаешь, там много сирот, искалеченных войной ребятишек, их надо учить. Берись, организовывай новую школу.

Козур уже тогда был двухметрового роста, даром что вырос на постной кривичанской картошке, а лет ему было неполных восемнадцать. И вполне мог бы он ответить комиссару: мне бы и самому, товарищ комиссар, неплохо сесть за парту, у меня ведь тоже грамоты кот наплакал… Но он знал: война еще продолжается, фронт откатился на запад, до Польши и Пруссии, и все, кто способен сражаться с врагом, в том числе и учителя, там, на передовой…

Боец подрывной партизанской группы, Козур привык точно и добросовестно выполнять приказы.

— Слушаюсь, — коротко ответил Гордеичу.

Вздохнул и подумал про себя: «Пропал ты, Сашко! Какой из тебя учитель! Это же, брат, не то что взрывать: заложил мину под шпалы — и двадцать пять вагонов летят под откос. Тут сам с рельсов сойдешь, ведь что знал, и то все позабыл, даже про квадрат катетов, который равен вроде бы квадрату той стороны, что лежит наискосок и черт его знает как называется…»

Спросил только одно: а где будет школа? Старая-то ведь сгорела дотла, и пепла от нее не осталось.