Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 124)
— Нет…
Маня крепче обнимает меня за талию, прижимается и спрашивает:
— Сколько тебе учиться в училище?
— Два года.
— А потом?
— На заводы пошлют. В города, говорят.
Маня вздыхает:
— Потом в армию…
— Наверно.
— Я все равно буду тебя ждать. И из города и из армии. Хоть пять лет! — она резко встает и внимательно смотрит мне в глаза. — Веришь? Скажи, что веришь, а то рассержусь и заплачу. Я уже из-за тебя плакала, что ты такой… В ее глазах в самом деле сверкают слезы.
— Верю, — отвечаю хрипло (голос почему-то пропал).
Маня снимает с меня пилотку и приглаживает ладонью мои волосы назад.
— А лоб какой белый под чубом! Тебе уже можно зачесываться назад. Вот так, вот так, — приглаживает. — Нет, надо с водой. Водой, потом гребешком. А сверху пилотку. — Она молчит, лохматит пальцами волосы. — Павлуша… Почему ты такой несмелый? Ты со всеми такой или только со мной?
Это меня задевает.
— Растяпа, да? — спрашиваю.
— Нет, но…
— Надо так, как Василь? Схватил — и тащи… Да?
Несмелый! Я все гранаты, какие только находил, перебросал — и наши и немецкие. Только противотанковую не пробовал, она тяжелая и быстро взрывается — через три секунды. А немца как за руку схватил и орал, когда он замахнулся на тетку Ялосовету топором за то, что она не давала ему валенки примерить? Он тогда так дал мне носком под дых, что я с неделю выпрямиться не мог. А хату когда тушил, чтобы хоть половинка осталась?.. Правда, все это, может, сгоряча, я не знаю. Думаю так и вдруг слышу, как в воздухе прямо на нас что-то несется. Сразу понял — комок земли. Прикрыл Маню грудью. А по вербе за моей спиной — трах! Так и есть: комок. От плотины летел.
«Ах ты гад! Тоже нашел несмелого, да?!» — Я выдергиваю руку из рукавов шинели и бросаюсь к плотине.
От плотины по дороге раздался топот. Не через мост, а обратно. А кто — не видно, ночь. Догонял, пока дыхание не перехватило.
Не догнать — он длинноногий. И возвращаюсь обратно.
— Кто это? — спрашивает Маня испуганно. Она стоит возле вербы с моей шинелью в руках.
— Да кто же… — Беру у нее шинель и одеваюсь. — Василь Кибкало, кто же еще. Шпионит…
— Давай пойдем домой.
— Боишься?
— Да нет. Поздно. Заругают дома.
Боится.
Мы идем через наш огород, держимся за руки. Сердце мое колотится, плечи трясутся. Пусть скажет спасибо, что не догнал! Выходим вокруг хаты на тропинку вдоль дороги. У нас уже темно: тетка Ялосовета знает, что в воскресенье я выбиваю на бубне с ребятами и прихожу позже, поэтому не ждет.
— Дальше я сама, — говорит Маня и легонько, вяло забирает свою руку из моей. Она идет к своему двору, а я смотрю ей вслед и чувствую, как пусто и тоскливо становится мне — ничего не хочется: ни домой в темную хату, ни чертеж делать (встану часа в три и сделаю), а шел бы сейчас куда-нибудь и шел, хоть и луны нет. А куда? Ни разу со мной такого не случалось.
— Маня! — зову негромко. — Подожди…
Она останавливается и стоит какое-то время неподвижно. Потом медленно-медленно возвращается, опустив голову. Подошла близко, прильнула ко мне, хватает мою голову в ладони, и я чувствую на своих щеках ее мокрые ресницы и горячие дрожащие губы.
— Ма-аня, ну-ка марш домой! — слышится от ее двора, негромко так, не сердито. Это ее мама. — Слышь, Маня! Ты у меня погуляешь…
Зачастили дожди. С утра, в обед, вечером, ночью — ежедневно хлещет. Видно, за все лето вину искупали. Шинели наши не успевают просохнуть, только нагреваются за ночь в хате, а утром, когда идем в училище, пахнут паром до первой-второй нашей «станции» — и снова дождь. Ходить стало тяжело. Грейдер раскис, травы на обочинах нет, там было бы тверже. Скользим, падаем раза по три, пока до окраины городка дотащимся. А там уже шоссе, там легче.
Иногда нам попадается автомашина — из Харькова, Полтавы или же какой-нибудь МТС: шевролеты, «ЗИСы», полуторки, «студебеккеры». Мы подымаем руки, «голосуем». Останавливают — садимся и, когда машина забуксует, чаще всего это бывает против средней нашей станции «Осины», в крутой ложбине, толкаем ее, пока выберется: не останавливают — цепляемся на ходу. Военные шоферы всегда нас берут: может, жалеют, а может, из-за формы. Она у нас почти одинаковая с ними, только мы в ботинках и в «клеше», а они в сапогах и галифе.
Первым подцепился на попутную (тогда еще сухо было) Обора. На подъеме, когда шофер переключил скорость, вцепился сзади за борт, мелькнул толстыми ногами в воздухе и уже в кузове. Только рукой нам помахал.
Поднимаемся по шоссе вверх, хвалим Василя, дескать, молодец, не побоялся, давно нам пора бы до этого додуматься.
— Проехали раз — уже отбрось от девяти тысяч девять километров. Еще раз — еще девять! — восклицает Силка.
Взошли на гору, а Обора лежит на листьях под кленом, подпер голову.
— Ты чего? — удивляемся. — Согнал?
— Нет. Что мне за интерес одному ехать?
И мы решили, что теперь будем цепляться все вместе. Кто первый вскочит в кузов, тот подает мне руку, потому что я не достаю до борта. Вернее, достаю, но только когда идет «студебеккер» или шевролет: у них задний борт низкий, с цепочками по бокам, к тому же и буфера большие — за что-нибудь да уцеплюсь. Сначала можно за буфер или цепочку, а потом уж и за борт.
Мы хорошо знаем свою гору: где шоферы переключают скорости с четвертой на третью, где с третьей на вторую и со второй на первую. Правда, это зависит еще и от того, нагружена ли машина или порожняком, но мы научились издали, по мотору, узнавать, какая едет. Соскакиваем в райцентре возле маслобойки, там самые глубокие ухабы и шоферы всегда притормаживают перед ними.
Попадаются и злые. Один вывез нас на гору, разогнал машину — радуемся: едем! — а он вдруг бах по тормозам! Мы соскочили и врассыпную. Минут десять гонялся за нами с заводной ручкой в руках. «Вы, — кричит, — борт мне обломали на прошлой неделе! Я вам покажу цепляться!..» Кричим издалека, что это не мы, что он путает. Грозится заводной ручкой и зло оскаливается. Только он к кабине — мы снова бежим к борту. И как бы ни рвал с места — вцепимся. Все же доехали быстрее, чем дошли бы! Мы прозвали того шофера Фрицем, потому что на нем была желтая кожаная шапка с козырьком.
Кибкало тоже протягивает мне руку, когда подцепимся, вместе с Оборой и Силкой, но я его руку, после того вечера с Маней, не беру. На следующий день по дороге в училище придержал его за рукав, пока ребята отошли дальше.
— Ты вчера комья бросал? — спрашиваю.
— Какие комья? — поднял брови-клинышки кверху. — Чего это мне их бросать. Я спать пошел.
Слышу по голосу, вижу: врет он. И после этого за его руку не хватаюсь. Не сяду — пешком дойду.
Теперь он подлизывается к Василям: приносит им утром и делит на троих пирог или кусок коржа: его отец машинистом возле молотилки…
Хорошо было в сентябре и в начале октября. Выходим из дому в пятом часу, а на улице уже светло или светает. Теперь же начинает светать только возле райцентра. А ночью идем друг за другом, гуськом, след в след, и меняемся местами — или Васили впереди, или я. Протаптываем тропку вслепую, на ощупь.
На «теории» ничего, успеваем за полдня отдохнуть. А когда практика, весь день на ногах: пилим, сверлим бормашиной, ходим в кузницу молотобойцами, а надо — заготавливаем поковки для зубил, молотков, плоскогубцев, хвостовиков для кельм…
Мне и еще десятерым из нашей группы — молоток делать. Мастер дал нам самые лучшие, самые новые напильники: много пилить, четыре плоскости и боек пятый. Руки уже привыкли, не болят, но вот ноги…
По теории у меня все «четыре» и «пять», кроме черчения. Я тогда ночью торопился, нарушил размеры, напутал. Далеко было от меня черчение в ту ночь. Все далеко было: и тетка Ялосовета, и училище, даже отец, о котором я думал ежедневно, видел его последнюю улыбку и слезы в глазах, слышал его слова тетке Ялосовете: «Леся, родная, позаботься о хлопце, если не вернусь. У нас же с ним ни кровиночки родной больше нет, только ты, Леся… Хорошая, милая, спасибо тебе, что встретилась нам». Он так и сказал: н а м…
Тетка Ялосовета зажгла обе гильзы — и пэтээровскую и от мелкокалиберной зенитки, чтобы виднее было мне чертить. Не помогло.
— Поздновато ты сегодня. Играли? Я выходила, но не слышно было. Только на берегу кто-то разговаривал возле вербы — не узнала.
— Это мы с Маней.
— Вы?!
Зачем мне притворяться. Ведь и сама узнала, я же по тому, как она дышит, знаю, о чем она думает.
— Славная девушка, — помолчав, говорит тетка Ялосовета. — И лицом ласковая такая. Всегда здоровается со мной: «Здравствуйте, тетя Ялосовета!» И краснеет.
— Ложитесь, может, хоть вы не проспите завтра. Или уже сегодня началось…
У нас нет часов. Были, пока хату не разнесло бомбой, даже звонили тихонько. Теперь где-то в небесах звонят…
Тетка Ялосовета взбирается на печку и, вздыхая, повторяет оттуда еще раз:
— Славная…
Чтобы не так скучно и одиноко было идти утром по темной дороге в степи — нигде ни огонька, ни звука, только волки воют, то в стороне, то где-то впереди, то позади нас, — мы придумали раскладывать вечером, возвращаясь из училища, огонь против Писарева леса. Разожжем мелкий хворост — пламя взлетает под самые провода на столбах — греемся вокруг него, обкладываем костер трухлявыми пнями и идем дальше, домой. А на рассвете еще от станции «Эл» видим: горит наш огонек! Кажется, что он далеко-далеко. А он вот, совсем близко от нас. В дождь огонь гас. Когда подмерзало, снова мерцал на рассвете. Миновав его, мы еще долго оглядывались и выкрикивали: