Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 123)

— А Василь?

— Я от него отвяжусь. Или обману. Ты не бойся.

Мы снова подтанцовываем к компании — не я, а она, я просто иду.

Окна в селе, хоть и не так густо светились, начали гаснуть. Тени от тополька, оградки и цветов на могиле Ивана Ивановича стали длиннее и потускнели — луна покатилась вниз, начала притухать, а звезды ярко зардели к полночи.

— Пора ком на хауз! — объявил Силка. — Теперь аж до следующего воскресенья.

Он отнес во двор балалайки (обе они его, тоже от братьев остались), прикрыл беленькую Соню шинелью так, что она вся спряталась под ней, и пошел провожать домой да рассказывать по пути про удивительные страны за горами и океанами. Завтра он сообщит нам, о какой именно стране рассказывал Соне и как Соня удивлялась. Он радуется, когда его слушают и удивляются.

Василь Обора взял под руки Олю Ехнич и распрощался с нами:

— П’ока!

А мы втроем остались. Василю Кибкалу идти под гору, он живет недалеко от Штокала, а Мане и мне — к мосту.

— Что ж, пошел и я, — говорю. — Счастливо. Ты не идешь, Маня?

— Иду. Я одна бояться буду…

Но Кибкало крепко держит ее за талию и смотрит на меня кисло-ненавидящими глазами. А Мане говорит:

— Я провожу. Чего ты будешь бояться?

— Отпусти, Вася! — просится Маня угодливо. — Тебе же со мной не по пути. Потом еще будешь просить, чтобы я тебя проводила, один боюсь, скажешь…

— Чего это мне бояться, — хорохорится Василий, с гребнем на пилотке.

Иду прочь. Но сегодня мне не так легко идти, как бывало раньше, когда Кибкало просил Маню, чтобы осталась. Сегодня мне как-то тревожно идти одному. Не знаю, что и делать. Вернуться и просто вырвать Маню из его рук — но она же сама с ним заигрывает и танцевать бежит — или идти, пусть как знает? А они торгуются. О, хохочет!.. Ну и хохочи!

Уже когда отошел порядком, слышу:

— Василь, пусти — ударю!

Оглядываюсь — бежит, выстукивает туфельками, платочек белеет. Останавливаюсь, жду.

— Ой, еле вырвалась! — Маня запыхалась и сперва берет меня за руку, потом прокрадывается ладошкой в карман шинели, где и моя рука, и мягко ее сжимает.

— Ну и настырный же этот Кибкало! Такой своего везде добьется, даром что на вид — тряпка.

— И тебя добьется?

— Не-е, меня дудки!

— Ты же сама к нему, смеешься с ним как-то так…

Маня останавливается. Я тоже, ведь руки наши в одном кармане.

— Да я же наро-очно! — восклицает она смешливым шепотом. — Я люблю, когда меня любят! И играюсь нарочно… Но не люблю его ни вот столечки, — показывает мне маленький мизинчик, — ей-богу! А ты подумал…

— Тебя разве поймешь? То хи-хи, то «ударю»…

Маня смеется:

— Пойдем, а то еще догонять вздумает. — И вздыхает: — Вот не везет мне с вами…

Мы идем дальше.

Закатилась луна, и ночь вдруг стала глуше, печальнее. За рекой уже тоже не поют, только то в одном конце Замостья, то в другом слышен в проулках короткий звонкий хохоток: и там расходятся по домам, и девушки провожают друг дружку, чтобы не страшно было.

Маня живет от меня через пять домов. Когда я иду из училища, она либо выходит на крыльцо, либо смотрит сквозь занавеску в окно и легонько машет мне пальчиками, чтобы те, кто в хате, не заметили. Я всегда киваю в ответ, вижу, мол.

— Пойдем к вам на берег, на вербе посидим.

— Пойдем.

Подходим к мосту, а там сбегаем с крутой плотины и вдоль речки — к вербе. Ее спилили еще до войны. Кора на ней давно осыпалась, низ покрылся мхом, а сверху ствол блестит. Каждое воскресенье к вербе сходятся на посиделки старухи, старики, молодицы с детьми — поговорить, послушать, поразвлекаться, семечки пощелкать…

Верба холодная, Маня пробует ее рукой и просит:

— Откинь полу, чтобы я села, — у меня юбка тонкая.

Я расстегнул еще не послушные новые крючки на шинели, откинул полу. Маня села, просунула руку за моей спиной и обняла за талию.

— Ой, те-епло! Теплый ты.

— Еще бы, под таким сукном… — говорю. Хотел погладить ей руку, уже поднял было свою и снова опустил: еще подумает — заигрываю.

На реке тихо и много звезд в небе: у берега, между стеблями кувшинок плещется мелкая рыбешка; цветов на них уже нет, осыпались, остались только зеленые кувшинчики. Скоро и они опустятся вглубь и будут лежать на дне до весны. Их будет видно сквозь молодой лед, но будут они уже не зеленые, а красные, с прозеленью.

Маня кладет голову мне на грудь и легонько, с дрожью вздыхает. Я наклоняюсь, дышу ей за ворот, чтобы согрелась в своем легоньком жакетике и ситцевой белой кофточке. Она тихо смеется и крепче обнимает меня.

— Тепло? — спрашиваю.

— Щекотно, — шепчет.

— Пора уже идти, мне еще черчение делать.

— А мне арифметику…

— Слушай, если бы не война, ты была бы уже в девятом классе?

— А ты?

— Тоже в девятом. Я с шести лет пошел в школу. Очень хотелось.

— Если бы мы в прошлом году сюда переехали, я с тобой походила бы хоть зиму в один класс… (Манины родители недавно переехали к нам из-под Кременчуга.) Сидели бы за одной партой, да?

— У нас не принято, чтобы парень с девушкой сидел. Кто сядет — уже погиб: засмеют и хлопцы и девчата.

— А что тебе чертить?

— Молоток. В трех проекциях: вид спереди, вид сверху и вид сбоку.

— Зачем?

— Чтобы потом по этим чертежам сделать молоток.

— А так, без чертежей, разве нельзя?

— Нет, надо чтобы точно, по размеру.

Маня оборачивается лицом ко мне, глаза ее глубоко и горячо блестят, даже страшно немного. Светлые, блестящие вблизи при звездах, волосы выбились из-под платка на лоб, на щеки.

— Поцелуй меня, — шепчет.

Я отвожу взгляд от ее глаз и говорю напрямик — чего же тут скрывать, если это правда:

— Я не умею.

Тогда она приподнимается немного и сама прижимается щекой к моим губам. Щеки у нее горят. Я чуть пошевелил губами и снова сжал их.

— Вот, а говорил не умею, — шепчет Маня и снова укладывается головой на моей груди.

Я все же осмелился: погладил ее руку.

— Ты еще не замерзла?