Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 117)
Он взглянул на мастера — тот кивал головой и быстрым цепким взглядом черкал по каждому лицу в строю. Удивительно, но даже детдомовцы не выдерживали его взгляда: столько было в глазах мастера какой-то острой прицеленности и старческой грусти.
В столовую мы шли, четко отбивая шаг и с гордо поднятыми головами: теперь и у нас есть мастер! И будем мы не какими-нибудь сельхозмеханиками, а заводскими интеллигентами в больших городах!
Завтракала наша группа за тремя столами, по десять человек за столом. Перед каждым уже лежала пайка хлеба по двести грамм и стояла железная тарелка овсяного супа — мы называли его «суп и-го-го».
Мастер тоже сидел с нами, за первым столом, примостившись на краешке длинной скамьи, хотя для мастеров был отдельный стол в углу тесной, как и учебный корпус, столовой. Он ел, положив пилотку, как и все мы, себе на колени; ел по-стариковски: быстро двигал чуть вы ставленными вперед губами и подбородком.
Потом подали «второе» — чай в алюминиевых кружках. Десять кружек на алюминиевом подносе на каждый стол. Мы застучали ложками, размешивая желтоватый кипяток — кто мешал ручкой, кто черпачком. Кружку просто так, пальцами не удержишь, поэтому достали с колен пилотки и — пилотками. Чай был скорее не сладкий, чем сладкий: хлебнешь раз — вроде с сахаром, хлебнешь другой раз — вроде нет. И в этой чайной тишине — только губы дуют в кружки — мастер вдруг громко сказал, подняв высоко над столом кружку, тоже обернутую пилоткой:
— Чай, ребятки, надо мешать в обе стороны: сперва налево, потом направо — тогда он будет слаще.
Наша и еще две группы, сидевшие за другими столами, засмеялись. Мастера тоже. А повара за «амбразурой» молчали.
Мы смотрели на соседние столы победно: вот такой у нас мастер, даром что маленький и старенький!
Завтрак мы никогда не ели с хлебом. Что бы там ни подавали, суп или кашу, хлеб оставался целым. И уже когда вот-вот должна была прозвучать команда: «Встать!» — мы пускали по рукам солонку с серой крупной солью, каждый брал из нее щепотку соли и посыпал ею пайку, потом вдавливал крупинки большим пальцем в мякиш и прятал хлеб в карман. Это изобретение понравилось всему училищу, потому что ни до завтрака, ни во время завтрака нам не хотелось есть сильнее, чем после завтрака.
Путь от училища до МТС, где наши мастерские, мы проходили с песнями; минуя аптеку, заготзерно, сушильню, базар — все с песнями. Дальше был пустырь, за ним МТС. Тут мы уже шли молча и не в ногу.
Выходили из училищного двора пятью колоннами. Мастера — на два шага впереди каждой группы, староста — сбоку.
— Запевай! — раздаются команды.
И начинается… какая-то мешанина из песен, вихрь какой-то. В каждой группе — своя песня. В первой — «Смуглянка», во второй — «Эх, да вспомним, братцы, вы, кубанцы», в третьей — «Во степи под Херсоном», в четвертой — «Скакал казак через долину», у нас — «Дальневосточная…». Другие пять групп остались на «теорию», у них тоже есть свои песни.
И вот по утрам, от восьми до девяти, когда группы идут на практику, наш маленький райцентрик, наполовину разбитый бомбами и снарядами, звенит песнями. Навстречу нам, по мостовой, тоже идут на свою практику в швейные мастерские девушки из сорокового училища, «сороконожки», — те, что остались в войну сиротами. Их насобирали из многих районов. Одеты они в черные или синие платья под поясочек с блестящими узкими пряжками «РУ-40» и в черных беретах с белыми молоточками, как и у нас на пилотках. Чернявые, беленькие, бледные, тоненькие… У них тоже есть «шкентели», там идут низкорослые, вроде меня. Они тоже шагают с песнями, мы говорим, пищат, и, поравнявшись с ними, глушим их, надрывая глотки до хрипа:
Когда мы так «рявкаем» песню, «сороконожки» из середины строя и те, что на «шкентеле», закрывают ушки ладонями и всем своим видом, улыбочками показывают милое согласие, что мы, м у ж ч и н ы, сильнее их. А девушки правофланговые, высокие, длинноногие, уже в чем-то похожие на женщин, подмигивают нашим правофланговым — это которые победовее, а застенчивые, те опускают глаза, и щеки у них алеют румянцем. Я в этом тоже немножко уже соображаю.
Поём до пустыря за базаром. Дальше вынимаем из карманов посоленные пайки и молча едим. Староста — тоже. А мастера сходятся вместе и беседуют о чем-то своем. Кроме нашего. Он бегом подался от колонны в сторону, согнулся, наставил в небо свой «баян»: что-то рвет в траве и поспешно сует в карман. Мастера других групп наблюдают за его занятием и посмеиваются…
В мастерской, куда нас завели «справа по одному», не было ничего особенного: ни удивительных станков, которые мы каждый сам себе навыдумывали, ни инструментов, разложенных по полочкам, ни чертежей и схем на стенах. Стояли только сдвинутые вместе пять новых верстаков из нестроганых досок и на каждом — шесть тисков, по трое с каждой стороны. Возле них лежали молоток, зубило, напильник и толстая железная плашка. В одном углу — бормашина с большим колесом (ею сверлят железо), в другом — ручное наждачное точило. Все это мы видели еще детьми в колхозных кузницах, и, может, поэтому все повесили носы: и это мастерская!.. Единственное, что нас удивило, — куча снарядных гильз, ровненько сложенных вдоль стены, штук сто, а то и больше. Они смотрели на нас пробитыми капсулами… Верстаки были не одинаковые: первые два повыше, еще два пониже и пятый, последний, самый низкий. Мастер обмеривал нас глазами и суетливо, почти бегом разводил по местам. При этом он брал каждого за плечи и легонько подталкивал впереди себя, приговаривая: «Сюда, сюда, сюда…» Мне и еще пятерым малорослым хлопцам досталось место за самым низким верстаком.
Расставив всех, мастер засеменил к своему верстачку, придвинутому к нашим поперек, встал за ним и торжественно, как на трибуне, произнес:
— Товарищи, внимание сюда. Вни-ма-ни-е! Перед вами — ваши рабочие места. Сейчас они вам еще чужие, но скоро станут родными…
Его слушали хмуро, поглядывали в окна, за которыми среди эмтээсовского двора стояли толпой возле комбайна «механики». Мастер перехватил это поглядывание и, быстро краснея, тоненьким голосом, какой бывает у детей и стариков, закричал:
— Не вы-ду-мы-вать глупости! Завтра ваши ме-ха-ни-ки будут делать здесь то же самое, что и вы сегодня. Все будут начинать не с пышек, а с шишек! Бар не будет! Вни-ма-ние: тема сегодняшних занятий — рубка металла при помощи молотка, — он взял с верстака и поднял вверх молоток, — и зу-би-ла. Вот оно, — и показал зубило, держа его за середину двумя пальцами, как игрушку. Он весь сиял, показывая нам зубило и молоток, движения его были быстрые, глаза блестели, и мы начали слушать его не столько из интереса — что мы, не видали молотка и зубила? — сколько от удивления: чему он так радуется? А может, и то еще успокаивало, что механики тоже не далеко от нас ушли, если и им этой мастерской не миновать…
— А сейчас взяли все в правую руку молоточки. Кто левша — в левую. Не стесняйтесь. Великий Левша — читали такую книжечку? — тоже был левшой, но блоху подковал…
Мы взяли молотки.
— На свете есть три, — мастер многозначительно поднял вверх указательный палец, — всего три удара молотком. Первый — кистевой, когда рука сгибается только в кисти. Вот так. Все повторяют за мной: раз-и, раз-и, раз-и…
Мы помахали молотками, одной кистью.
— Второй удар — локтевой, при котором рука сгибается только в локте. Этот удар сильнее, чем прежний. Попробовали: раз-и, раз-и…
Мы еще помахали молотками.
— Третий, самый сильный удар, плечевой. Он нам пока не понадобится… Теперь зубильце. Его надо держать не двумя или тремя пальцами, а в кулаке, чтобы не выскользнуло от удара и не попало в соседа. Взяли зубильце, обняли всеми пальчиками… так. Чтобы рубить металл, надо иметь мужество. Если кто-то из вас случайно попадет себе по пальчику или по всей кисти — это бывает, — не бойтесь: приложим подорожничек, а боль научит, куда целиться — по зубилу или по рукам. От боли прибавляется ума! Такова теория. Переходим к практике. Нам нужно взять каждому по гильзе, распустить ее зубилом и молотком вдоль, — отрубить донышко с капсулой и отрихтовать железо, чтобы оно было ровное, как лист бумаги…
Гильзы были широкогорлые, но не очень длинные. Мы рубили их во дворе, стоя на коленях или сидя на траве около мастерской, так как мастер сказал, что земля — «наилучшая масса», потому что от нее нет отдачи. Почти у каждого из нас были уже ссадины и синяки на пальцах, мы молча, тайком друг от друга облизывали их время от времени, посмеивались, если кто-нибудь, ударившись, начинал шипеть от боли и дуть на левую руку, а мастер метался между нами, ворковал ласковые слова, сам показывал каждому, как рубить, и раздавал из кармана чуть привядшие, мятые листья подорожника: это он подорожник и рвал на пустыре.
— Осторожнее, ос-то-рож-но! — выкрикивал он. — Набить руку — это не значит побить руки… Йода у нас нет. Йод ушел на фронта!
Потом он тоже стал на колени, быстро распустил две гильзы сряду короткими и, как казалось со стороны, легонькими ударами молотка по зубилу, и «баян» за его плечами шевелился, как будто в нем пробовали меха.