Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 116)

Ну, что ж, Павел… Трофимович, — сказал директор, — беру тебя под свою ответственность. Будешь у нас отличником.

Он проскрипел к столу протезом в хромовом офицерском сапоге, подтягивая его за костылем, написал что-то красным карандашом на заявлении и протянул его мне. От директора пахло нагретой на солнце портупеей и «Казбеком».

— Отдашь заведующему складом, здесь во дворе, в подвале он, скажешь, что я просил подыскать для тебя самый малый размер формы. Только смотри, дисциплина у нас строгая, почти военная. Чтобы не просился обратно. Приходи завтра на занятия в пятую группу. Будешь в самой бедовой… пятой группе.

Тетка Ялосовета поклонилась ему низко и сказала сквозь слезы:

— Спасибо вам, добрый человек!

Директор посмотрел на нее сурово, удивление в его глазах стало еще холоднее.

— Оставьте это! — И добавил мягче: — Это ведь не собственное мое училище.

По дороге к складу я сказал тетке сердито:

— Чего это вы? Кланяться начали…

— Ты больно умный! — тоже рассердилась она. — Надо же человека как-то поблагодарить? — И тут же без злости сказала с облегчением: — Ну, слава богу!

Даже самая маленькая форма была мне велика: гимнастерка, когда надел пояс, топорщилась на спине, брюки были кругом широки и длиннее, чем нужно, почти на полчетверти, поэтому пришлось заправить штанины в носки. А ботинки и пилотка подошли.

— Ничего, ничего, — приговаривала тетка Ялосовета, одергивая на мне обновку со всех сторон, и я заметил, как она пробовала материю на ощупь. — Крепенькое… Пойдем к деду Кравцу, он чуть штаны укоротит, и поинтересовалась у завскладом: — А как здесь у вас, добрый человек, кормят? Три раза?

Завскладом, бодрый, с лицом, кое-где побитым оспой, с быстрыми глазами, весело ответил:

— Три раза, молодуха. И все, хотя и жидкое… но горячее… Да семьсот грамм хлеба ежедневно. Это не шутка, это — вроде шахтерского пайка, немножечко меньше.

Домой мы шли быстро: тетка отпросилась у бригадира только до обеда. У Писарева леса гудела молотилка. Над ней в лучах солнца стояла тучка пыли с поло́вой. Ясный, прозрачный был день.

— Ишь, солнце-то! — сказала тетка Ялосовета и по-молодому сбила платок на плечи. — А хороший директор… Какой-то такой… красивый. Будто и наш и не наш. Культурный.

— Говорю же: выходите замуж. Так нет!..

Тетка тихо как-то засмеялась и вздохнула.

— Глупенький ты еще, а уже советуешь, — сказала необидно. — Все люди красивые, когда добрые.

Шла она легко, светилась. И все посматривала на меня сбоку.

— А в ботинках ты стал выше. Вроде подрос. Ну конечно, каблуки ведь…

— Ничего, вот выучусь — купим и вам ботинки, — сказал я.

Так было на душе у меня счастливо, даже попробовал мысленно: «мама», — нет, не получилось. Так и шел дальше молча. Форма шелестела от ходьбы, поскрипывала, будто накрахмаленная. «Ничего, обомнется», — думал я. Полез в накладной карман на груди, нащупал пальцами новенький карандаш. Купили в книжном магазине за двадцать копеек, ведь в расписании на завтра написано: «Черчение…»

И вот я стою в своей пятой группе, в самой последней шеренге. Она называется «шкентель». Слышны команды «равняйсь!» и «смирно!». Это мастера — а до этого старосты мастерам — докладывают директору, кто есть, кого нет и почему. Те, которые впереди, правофланговые, вертят головами, делая «равнение на середину», и столбенеют под команду «смирно», а задние ряды шумят, хихикают, толкаются — никому до них дела нет. Особенно в нашей группе, потому что у нас, хотя и учимся мы уже пятый день, до сих пор нет мастера. Говорят по-разному: одни — что не нашли еще, другие — что мастера, мол, есть, но никто из них не хочет брать нашу группу. Поэтому остальные девять групп, которые с мастерами, — и механики, и столяры — уже были на практике в МТС и в столярной мастерской, а нас каждый день после завтрака ведут в старый двухэтажный дом — учебный корпус — на «теорию». Классы там маленькие, сидеть тесно и душно, а писать и вовсе невозможно, разве что боком, и то подталкиваем друг дружку. Классы эти называются аудиториями. Были уже у нас два политзанятия, черчение, физика, технология металлов (это о том, какие бывают металлы и что из них делают) и диктант по русскому языку.

Командует нами староста по фамилии Гришуха, худощекий, суровый на вид детдомовец, с рыжим пушком над верхней губой. Почти вся наша группа — детдомовцы. Двадцать три — и все друг за друга, смотрят прямо и смело и называют нас, семерых сельских, или «кугутами» или «макухой», но это не зло, а так, вроде бы для развлечения, что ли. Подойдет иной, возьмет пальцами за пуговицу на гимнастерке, крутит ее и смотрит в глаза. «Сад есть, кугутенок? Принеси груш. А я за тебя заступаться буду. Нет? Какой же ты тогда кугут?» Меня не трогают. Один начал было что-то про «жратуху», чтобы я принес чего-нибудь поесть, но Гришуха сказал ему: «Ша, он наш». Наверно, он читал наши автобиографии. Мне неуютно в этой пятой группе и холодно внутри, дрожит там что-то, хотя вон как светит солнышко и воробьев на деревьях вокруг плаца — что золы, чирикают, греются на солнце. Выйти бы из этого шкентеля да за спинами бочком-бочком, вроде мне куда-то надо. А там свернуть за Нардом — и домой. Шел бы сейчас дорогой мимо старых телеграфных столбов к селу… Молотилка в поле гудит, от паровика дым стелется и пахнет теплым; вороны по жнивью расхаживают. ХТЗ возле леса поле пашет под просо… Зашел бы в лес, напился воды из родника, поел бы диких груш-падалиц… Они сейчас листьями присыпаны. Накроешь листок ладонью — под ним что-то твердое. Если не патрон, то груша, коричневая внутри, сладкая, сама тает во рту. А завтра принес бы эту форму, пока еще новая… Нет, ты подумай! Сам просился, у директора был… П а в л е н т и й! Теперь уже держись! И я поднимаюсь на цыпочки, чтобы увидеть своих Василей. Все они в первой, самой взрослой и самой грамотной группе — «механики сельхозмашин». Не видать Василей. Одинаковые пилотки, одинаковые стриженые затылки.

Вскоре группы, начиная с первой, одна за одной, строевым шагом двинулись с плаца в столовую. Впереди — мастера, в стороне, командуя: «Раз-два!.. Левой!», шли старосты, шли напряженно, словно деревянные, рубили ногами дорогу, отбивая подошвами такты под эти «рраз-два!». Директор, преподаватели, замполит отдавали каждой группе честь и слегка улыбались при этом.

А наша пятая осталась на плацу. И стояли мы уже не строем, а как попало.

— Але! Почему стоим? — зашумели детдомовцы.

— Гришуха! Веди на рубон!

Староста, стоявший к нам спиной, повернулся и не спеша просвистел из-под тонкой губы в рыжем пушке:

— Тсс! Тихо!

Видимо, его побаивались и детдомовцы, смолкли сразу. И вдруг кто-то крикнул:

— Ребя! Мастера ведут!

Со двора училища, куда отмаршировала последняя, десятая группа, шел к нам директор, быстро подтягивая левую ногу за лакированной палочкой. Рядом, едва поспевая за директором, семенил какой-то дедуня. Он был в ремесленной форме, новехонькой и тоже не по росту, вроде моей: гимнастерка висела ниже колен, и, шагая, он подбивал ее коленями, как фартук; брезентовый пояс с никелированной пряжкой «РУ» был затянут высоко под грудью; брюки подметали пыль, а из-под одной штанины при каждом шажке вылетал вперед шнурок от ботинка. Когда мастер, что-то говоря директору, повернулся к нам боком, мы увидели… Нет, он не был горбат, но так сутул, будто под гимнастеркой за плечами у него висел баян… Руками дедуня размахивал по-строевому.

Мы онемели. Мы перестали дышать, как я в директорском кабинете. А Гришуха выбросил в сторону правую руку и скомандовал:

— В две шеренги — становись!

Пока мы толкались, чтобы стать в первый ряд, директор и мастер подошли. И не успели мы еще ни выровняться, ни сделать «равнение на середину» под команду Гришухи, как мастер уперся кончиками пальцев себе в правое ухо, выпятил грудь и бодрым тоненьким голосом крикнул:

— Здравствуйте, товарищи ремесленники пятой группы! — и улыбнулся совсем беззубым ртом.

Хоть бы он ногами, перед тем как взять под козырек, ничего не делал, а то ударил расшнурованным ботинком так молодцевато, что чуть не сбил с ног самого себя, и шнурок протянулся сбоку.

— Здравия желаем, товарищ мастер! — вразнобой весело закричали мы.

Мастер убрал от уха руку и, смеясь старческим смехом, хрипловато сказал:

— Ну вот мы и встретились! — Он наклонился, наведя на нас свой «баян», и начал зашнуровывать свой ботинок.

Директор тоже улыбнулся. Потом принял серьезный вид и подал команду «вольно».

— Товарищи ремесленники, — сказал он, подождав, пока дедок управился с ботинком и выпрямился. — Наконец мы нашли для вашей группы мастера: Федор Демидович Сноп — слесарь-инструментальщик самого высокого разряда. Кроме того, он еще и слесарь-лекальщик, то есть умеет делать из металла все, от молотка до мельчайшего часового механизма. Во время войны Федор Демидович был слесарем-оружейником на заводе и делал для фронта пулеметы. Сейчас Федор Демидович — пенсионер. Но по нашей большой просьбе он согласился взять и обучить вашу группу.

— Не прошу, а  п р и к а з ы в а ю, — директор выразительно поднял палец, — приказываю уважать его золотые руки, его преклонный возраст и звание рабочего-учителя. Многие из вашей группы подали мне заявления, в которых просят перевода в механики. Эта группа уже набрана, товарищи, из тех, кто имеет образование повыше, чем у вас, шести- и семилетнее. К тому же, скажу вам по секрету: кто такой механик? За два года они изучат два трактора: ХТЗ и «Универсал» — плюс два комбайна: «Сталинец» и «Коммунар», — вот и все. Мы разошлем их по МТС в районы нашей области. А вы… у вас будет образование и специальность заводских интеллигентов — инструментальщики! Вас мы направим в города, на большие заводы. Ваше будущее — завтрашний день рабочего класса, за видное будущее, ребята! И еще одно: мастер — ваш учитель и отец, все вы перед ним равны, как равны дети перед родителями, хотя большинство из вас, — директор опустил глаза и понизил голос, возможно, и не помнят своих родителей…