Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 118)

Разрубленные гильзы мы разгибали сначала о грудь, вцепившись пальцами в острые края, затем прыгали по ним ногами, а доправляли молотком. И каждый старался окончить первым.

Солнце поднялось высоко, в эмтээсовском дворе запахло солидолом и соляркой, возле механической мастерской бухал и сильно дымил движок — крутил широкими ремнями какие-то неизвестные нам станки сквозь прорубленную в стене дверь. За двором МТС начиналось поле, оттуда дышала сушь.

В это время на «теории» нам уже хотелось обедать, а здесь — нет. За работой мы забыли и о себе, и о пище. Вспомнили о ней лишь тогда, когда мастер объявил перерыв и повел всех в мастерскую показать, какие инструменты мы скоро будем делать своими руками. Мы столпились вокруг его верстака. Он достал из тумбочки внизу небольшой деревянный сундучок, окованный по углам старой синеватой медью, и слегка приподнял его. Когда он суетливо, хрипловато дыша, открыл маленький висячий замочек и поднял крышку, мы онемели: из сундучка вырвалось наружу сияние. В аудитории, где нам читали черчение, мы видели на стендах все слесарные инструменты и знали, что как называется, потому что они были подписанные. Обыкновенные черные инструменты, только что не захватанные и не тронутые ржавчиной. А эти…

— Хочется подержать в руках? — спросил мастер, опустив лохматые коротенькие брови на круглые очки в железной оправе. Мы закивали: хотим, — Нате. Только крепенько держите в руках… — И он начал раздавать молотки и молоточки, плоскогубцы и плоскогубчики, циркуль, керн, зубила и зубильца, отвертки и отверточки, ручные тиски величиной со спичечный коробок, кронциркули, внутриметры, крейсмейсер, ножнички для тонкого металла… Всем хватило. Мне достались плоскогубцы, и я никак не мог удержать их на ладони: они скользили по ней, бегали, как ртуть; я перехватывал их с ладони на ладонь до тех пор, пока они не успокоились в пригоршне, и тогда по ним побежали солнечные лучи — как прозрачный дымок по зеркалу. С хлопцами, кому достался инструмент без ручки, происходило то же самое: они перебрасывали его из ладони в ладонь, как раскаленный уголек, и смеялись так, будто их щекотали. Мастер тоже смеялся, запрокинув назад голову, и во рту у него был виден маленький дрожащий язычок. А из наших ладоней на потолок и на стены мастерской разлетались солнечные зайчики.

— Это инструмент полированный, — сказал мастер, отсмеявшись. — Поэтому он такой прыткий.

— А им можно что-нибудь делать? — спросил кто-то.

— А я им и работаю. Зачем бы я его изготовлял? Вот возвращусь от вас домой, буду что-нибудь делать. Играться буду… Вы же любите играть, скажем, с мячом? Ну, а я — с металлом. Старому, как малому, забавка нужна.

— А вы иголки умеете делать? — спросил Иван Пыриг из соседнего с нашим селом хутора Пироги (он произносил: Пырлиг, «Я из Пырльогив, а ты?»).

— Что, нет дома иголки? — спросил мастер.

— Была, да я нечаянно сломал, а мать дерется… — и разинул рот. У него не хватало губ закрывать рот.

Мастер снял свою пилотку, вымотал оттуда нитку с иголкой и протянул Пирогу.

— Отдашь матери, пусть не сердится.

Тот взял и еще шире разинул рот, показывая, что это он улыбается.

Кто-то из детдомовцев толкнул его в бок и сказал тихо, над самым ухом, но услышали все:

— У-у, кугут, уже выцыганил!

Пирог сморщился плаксиво и прогнусавил:

— Я ж не просил…

— Тихо, — сказал мастер успокаивающе. — У кого еще нет иголки, подымите руку. Честно, не стесняйтесь.

Никто не поднял. Мастер покачал головой.

— Делаю и иголки, и ниточку могу выковать… серебряную.

— А ушко чем — сверлом маленьким просверливаете?

— А у меня есть такие щипцы: вверху зубчик, внизу гнездышко. Раскалил толстый конец иголки, щелк — и готово: ушко. И снова закаляю.

— А расскажите: как вы пулеметы делали?

— Пулеметы? А я их не делал. Я только подчищал в них то, се… Так, чтобы они были безотказными. — Он вдруг оглянулся, понюхал воздух и быстро встал.

Мы тоже начали оглядываться и увидели троих наших за бормашиной они быстро затягивались самокруткой и передавали друг другу окурок.

— Вни-ма-ни-е на компанию! — крикнул мастер, и не успели мы даже глазом моргнуть, как в бормашину, мелькая шнурками, полетел ботинок. Он ударился о колесо и упал на пол.

Курильщики бросились к дверям.

— Назад! — тоненько закричал мастер. — Принести мне ботинок! — Он стоял, держась рукой за верстак, и подпрыгивал на одной ноге, а вторая была в одном носке.

Те трое, боязливо, сутулясь, принесли ботинок. Мастер надел его, завязал, притопнул ногой и сказал обычным голосом:

— Ну вот… А то как же я — на одной ноге буду учить вас дальше, что ли?

Он вынул из кармана еще довоенные «кировские» часы, какое-то время смотрел на них, то вблизи, то издали, и снова крикнул тонким голоском:

— Конец перерыва!

Мы собрали его инструменты, но как ни пытались сложить их кучкой, они разбегались. Так и остались лежать под солнцем на верстаке, играя серебром…

Мастер достал из своей тумбочки жестяную выкройку, накладывал ее на листы железа, которые мы выровняли из гильз, и обводил вокруг тоненьким шилом. Выкройка была похожа на небольшой щит, какие рисуют в учебниках истории древнего мира, а вверху, над щитом, — что-то похожее на крылышки. Ребята догадывались по-разному. Некоторые говорили, что это для комбайнов, другие — что для сошников сеялки, только нужно будет еще гнуть и сваривать электросваркой.

— Рубим по контуру. Брать надо на миллиметр от ли-ни-и, — объявил мастер, окончив разметку. — Теперь уже не на земле рубим, а на плашках, которые лежат на наших верстаках. — Кто ровнее обрубит, тому будет легче обрабатывать свою заготовку напильником. Работаем!

И снова доставалось нашим пальцам, и снова мы дули на ссадины и зализывали их. Но теперь было еще больнее: ведь били мы себя повторно и по тем же пальцам, что и до перерыва.

Окончив рубить «по контуру», мы по команде мастера зажали заготовки в тиски и взялись за напильники. В мастерской раздался такой скрежет, что мороз продирал по коже. Наверное, на фронте наши «катюши» и немецкие шестиствольные минометы стреляли тише…

За полтора часа до обеда мастер и Гришуха собрали заготовки — кто хорошо обпилил, кто как-нибудь — и понесли в кузницу в противоположный конец эмтээсовского двора. А нам было велено убрать «рабочие места» и отдыхать, покуда они возвратятся. Мы подмели обрубки и опилки (в мастерской закружилась на свету из окон блестящая металлическая пыль); потом крутили бормашину, кто дотягивался до ручки; некоторые пробовали обтачивать на наждаке кусочки железа, а у кого был ножик — то ножик. Словом, прогоняли голод.

Эмтээсовский движок просвистел к обеду, запыхтел медленнее, медленнее и наконец остановился. Ремни тоже остановились. Во дворе стало тихо. Мы уже ничем не «игрались». Сидели у стены мастерской на солнышке, точно сонные воробьи, а перед глазами стояла только очередь в столовую. И как раз во время этого общего онемения из-за механической мастерской, где кузница, вышли мастер с Гришухой. Оба несли по две связки нанизанных на проволоку готовеньких… лопат: с продолговатыми бугорками посредине, с желобками, заклепанные, с дырками для гвоздей, чтобы прибивать рукоятку, — ну все как у настоящей лопаты! Мы повскакивали из-под стены, столпились.

— Вот… — сказал мастер, положив связки на землю и вытирая пилоткой мокрый лоб. — Первая ваша продукция. И — первого сорта! Лопаты ваши не гнутся и не ломаются! Вот… — Он вдруг выпрямился, снова, как и утром, когда его привел директор, пристукнул ботинком о левый так, что даже пошатнулся, и, приложив ладонь к уху, как это делают старики, когда плохо слышат, крикнул:

— Поздравляю вас, товарищи, с первой лопатой!!!

Не буду рассказывать, что с нами было… Ну, толкали друг друга в грудь, легонько так, не больно, хлопали ладонями по плечам, смеялись, переспрашивали друг друга: «Тебя как звать? Иван?! Ты смотри, и меня Иван!..» Я тоже кого-то толкал и спрашивал, как его звать, и сообщал, что я — Павло…

Потом шли к училищу — не через огород, а напрямик, вырубленным парком — теперь там одни пни да побеги от прежних деревьев. Не строем шли, а так. И у каждого в руке — лопата, и каждый хочет узнать, где же та, которую он делал. А они все одинаковые: серые после огня, слегка в саже. Тридцать две лопаты! Тридцать наших и две мастера.

Нашлись уже и подхалимы. (Я знаю таких еще со школы — те, кто к учителям подлизывались.) Они терлись возле мастера. А Пирог из Пирогов даже идти ему мешал — забегает вперед, заглядывает в глаза и выспрашивает:

— А послезавтра будем рлюбить металл?

— Нет, не будем, — отвечает мастер громко, ко всем, — потому что послезавтра вы ни зубила не удержите, ни молотка. Пусть ссадины позаживут, руки отдохнут, тогда снова будем рубить. Еще натешитесь…

— А интересно рлюбить! Как будто матлерию ножом рлежешь!..

Кто-то сообразил, оттер Пирога от мастера, и он шел сбоку, обиженно разинув рот.

Обедала наша группа последней — лопаты на склад сдавали. На первое был борщ, на второе пшенная каша, политая сверху пережаренной до черноты мукой с луком, на третье — чай. Детдомовцам выдали пайки по триста грамм, потому как им и на вечер по двести грамм оставляли, а нам, кому идти домой, по пятьсот — ужинать мы не оставались. Наш ужин, фасолевый суп или кулеш, детдомовцы делили на всех, выходило меньше чем по полпорции на брата.