Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 119)

Ели впервые за эти пять дней учебы мирно, не ссорились, если кто-нибудь случайно подтолкнул ложку или зацепил ногой под столом. Кусали черный, тяжелый и влажный хлеб из побитых рук (они пахли старым кислым пороховым дымом от гильз) да посмеивались, что ложка у каждого дрожит в усталых пальцах — борща ко рту не донесешь.

Эта первая практика сделала нас в чем-то равными — может, поэтому мы так мирно и обедали. Если бы еще не Пирог со своей иголкой, совсем бы хорошо было, думал я. А то вроде только у него нет иголки! У нас тоже нет, одалживать приходится.

После обеда объявили: снова будет линейка. Мы удивлялись: почему бы это? Никогда не бывало линейки днем. Построились на плацу, подровнялись, шумим весело, пообедали плотно. В моем кармане полпайки хлеба, двести пятьдесят грамм: будет нам с теткой Ялосоветой на ужин. В первый день принес, а кусочек тот слежался в кармане, слепился, стал похож на черненький такой кошелек, — положил на стол, а тетка: «Господи! Где это ты взял? »

«Паек, — отвечаю. — От пайка осталось, ешьте, это я для вас». Отщипнула крошку, жует помаленьку и будто прислушивается к чему-то, а потом: «Добрый!» — и глазами морг-морг. Ну, снова реветь наладилась. Вот привычка! И я ушел на огород картофельную ботву сгребать…

— Гр-руппы, р-равняйсь! Смир-рно! — скомандовал старший военрук Бушной. Он всегда командует линейкой и очень красиво козыряет, весь как натянутая струна.

Линейка замерла: на плац выходили директор, мастера, преподаватели — все те, что и утром. В одной руке директор держал свою палочку, а в другой… нашу лопату. Он что-то сказал Бушному, и тот, взяв под козырек, скомандовал:

— Училище-е… равняйсь! Смирно-о! Пятая группа! Десять шагов вперед… марш!

Мы отстукали десять шагов и оказались перед линейкой.

— Кр-ругом! Внимание всем!

— Товарищи ремесленники! — громче и торжественнее, чем всегда, произнес директор. — Сегодня пятая группа во главе со своим мастером Федором Демидовичем Снопом (нам мастер покивал головой) проявила себя настойчивой как в учебе, так и в работе… Можно сказать, по-геройски проявила себя! За первый день практических занятий она изготовила для народного хозяйства первый заказ: тридцать две вот таких лопаты.

Директор поднял над головой лопату. Линейка зашумела, заколыхалась: это задние ряды начали пробираться вперед, чтобы поглядеть на нашу лопату.

Директор говорил долго: о войне, тяжелом годе, о большой надежде государства на нас — трудовые резервы… И закончил так:

— Вместо трехсот комбинезонов, которые мы должны получить вскоре для всех вас, на склад поступило пока только пятьдесят. Приказываю: наградить пятую группу комбинезонами!..

…Возле училищного двора меня ожидали Васили. Мы быстренько вышли за райцентр и там, в поле, где никого нет, все по очереди мерили комбинезон — черный, как у галки перья, блестящий, из плотного хэбэ. Красивый комбинезон, да еще с большими карманами выше колен мастер объяснил, что это для самого необходимого слесарного инструмента, чтобы всегда под рукой был.

Когда уже подходили к селу, Василь Силка попросил меня:

— Дай я пройдусь в комбинезоне до твоей хаты, а там под мостом сниму.

Так мы и вошли в село: Василь Силка в черном, как танкист, а мы трое в зеленом.

Осень в тот год была сухая, как и лето, — ни дождинки. Земля на дороге потрескалась, трава по обочинам выгорела — не трава, а рыжая пакля; даже деревей, куда уж терпеливый, и тот поржавел, поломался. Одни трещины на земле вокруг чернеют, и кажется, будто тоже горячим дышат. Только от Писарева леса, как дойдешь до него, влагой тянет: там в зарослях осины в глубоких оврагах родников много да ручейков, больших и маленьких. На терновнике вдоль леса блестит паутина, она висит и на проводах между телеграфными столбами. Голо вокруг, только кое-где в поле маленькая скирда соломы виднеется. Да паутина. Даже зайцы куда-то сбежали. Сколько ходим, еще ни разу не видали.

Однажды мы с Василями, идя из училища, сели передохнуть на жухлой траве, и кому-то из нас пришло на ум: сколько же километров придется пройти нам за два года учения, если отбросить воскресенья да каникулы? Умножали палочкой на земле (в уме попробуй-ка умножить!): 250 дней на восемнадцать километров — девять от села к училищу да девять обратно. Вышло ровно четыре тысячи пятьсот километров. А если за два года — девять тысяч!

Сначала мы опешили. Сидели и смотрели друг на друга молча. Тогда Василь Силка — «Я или не я» — так мы его прозвали после переобмундировки в училище — вскочил на ноги и вскрикнул — как жеребенок проржал — сквозь широкие редкие зубы:

— Хи-ги-ги! Погодите! Это ведь если за два года сразу, дак много, а если каждый день понемногу, дак и не много!

— И правда! — удивились и обрадовались мы, — Это же если сразу!

Всем нам стало весело, ноги вдруг сделались легче. А Василь Обора, самый молчаливый и самый сильный среди нас, произнес, задыхаясь от радости:

— А мне брат В’олодя к весне т’апочки из Харькова при’эвезет! На этой… на резиновой подошве из ската. — Обора, когда очень сердился или радовался, говорил такой вот спотыкающейся скороговоркой.

Я тоже не удержался — рассказал о том, как именовал себя в заявлении в училище не Павлом, а Павлентием, и мы посмеялись вместе.

Но больше всего обрадовался своему открытию Василь «Я или не я». Он не смолкал до самого села, гордо цвиркал сквозь зубы, смеялся-повизгивал и все спрашивал:

— А вы испугались, что девять тысяч, ага?

— Еще бы…

— А я гляжу, испугались мои ребята! И думаю себе: обожди! Это же если сразу, дак много, а если каждый день понемногу…

Путь от села до райцентра мы разделили на «станции». Первая, сразу же за селом, — «Овраг», или «Ветряк» (за оврагом на горе стояла ветряная мельница). К этой станции дорога была крутая, вверх, но мощеная, а дальше шла полем до самого райцентра. Вторая станция называлась «Эл» — это два телеграфных столба, подпирающие друг друга и потому похожие на букву «эл». Третья — «А», точно такие же два столба, как и на «Эл», но с перекладиной посредине. Четвертая — «Осина», пятая — «Вербушка», дальше — «Мостик», «Маслобойка»… И так до самого училища. С этими станциями нам стало ходить веселее: не успеешь дойти до первой, как уже и следующая видна.

— Это если кому далеко ходить, — рассуждал вслух «Я или не я», — надо сказать ему: пусть придумает себе станции — ближе будет, верно же, ребя?

— Либо купить самокатку, — вяло отозвался третий наш Василь, Кибкало. Он и в походке, и в движениях, и лицом вялый, аж кислый. И весь какой-то удлиненный: руки длинные, ноги длинные, лицо длинное, даже лоб не то чтобы высокий, а растянут вверх и сужен, где начинается чуб: брови над переносицей двумя клинышками, тоже кверху тянутся, почти вертикально, и не поймешь, то ли он очень удивлен, то ли вот-вот заплачет. Когда Кибкало молчит и ничего не жует, губы его всегда отвисают уголками вниз — просто тоска от них, когда взглянешь. А может, он только мне кажется таким, потому что он мне (или я ему) это… соперник!

Мы трое идем босиком, а ботинки, связанные шнурками, несем через плечо — на них еще зима будет. Только Кибкало ходит обутый, у него-то на зиму и сапоги есть, и валенки шитые с галошами. Еще есть у него офицерская полевая сумка. Мы носим свои тетради в руках или за пазухой, а он — в сумке на узеньком блестящем ремешке. Из нее Кибкало по утрам что-то вытаскивает, когда идем в училище, и ест. Мы еще ни разу не видели что. Даже когда вынимает — не видим, потому что он, когда надумает есть, опережает нас шага на три, перебрасывает сумку из-за спины наперед и роется там, по-куриному склонив к ней голову, потом снова передвигает за спину, и нам сзади видно, как у него начинают шевелиться скулы… Тогда и у нас начинает сосать под ложечкой.

— Ты, Василь, когда жрешь, иди позади нас, — глухо скажет Василь Обора и после уже будет молчать, пока до училища дойдем. Брови у него над самыми глазами, густые и черные, плечи покачиваются при ходьбе вверх-вниз, вверх-вниз, а ноги толстые и короче туловища.

Кибкало отстает и плетется сзади.

Идем все хмуро, молча. И вдруг Василь Силка, будто сейчас проснувшись, выкрикивает:

— А мне этой ночью снилась Австралия! Вроде иду я по Австралии, а вокруг желто-желто и солнце жжет…

Силка любит географию и рассказывает о каждой стране так, словно он там побывал. От старших двух братьев, что ушли на войну и не вернулись, Василю остались их учебники, географический атлас и книжка про Дерсу Узала. Мы читаем ее по очереди: то он, то я. Уже раз по десять прочли. А Обора и Кибкало ни разу — они не любят читать.

— …Так желто, как в Штокаловом саду от абрикосов… Бананы, апельсины, ананасы…

Никто из нас не пробовал абрикосов, потому что ни у кого в селе они не растут, только у Штокала на горе, возле оврага. Старый Штокало сторожит их днем и ночью, а если не он, то его жена — Штокалка. До чего же сварливая и крикливая баба. Как скажет посреди двора вечером «Га?», то повсюду в селе собаки начинают лаять.

Теперь каждый день, после Силкина рассказа про абрикосовую «Австралию», по дороге в училище и обратно мы смотрим на Штокаловы абрикосы такими глазами, что, поймав наши взгляды, дед каменеет посреди сада — длинный, сухой, седой — и грозит нам пальцем. Тогда мы отворачиваемся, делая вид, что и не думали глядеть на его абрикосы.