Александр Дюма – Графиня де Шарни. Том 1 (страница 9)
Жильбер был повергнут в изумление перед лицом этого странного человека, так хорошо умевшего подготавливать свои откровения, что свидетелю их начинало казаться, будто этот человек, подобно Господу Богу, обладает даром охватывать очами весь мир во всех подробностях и читать в людских сердцах.
– Да, все так, – сказал он, – и вы все тот же волшебник, колдун, чародей Калиостро!
Калиостро удовлетворенно улыбнулся; он явно гордился тем, что произвел на Жильбера впечатление, которое непроизвольно отразилось на лице доктора.
– А теперь, – продолжал Жильбер, – поскольку я люблю вас уж никак не меньше, чем вы меня, дорогой учитель, и нисколько не меньше горю желанием знать, что сталось с вами со времени нашей с вами разлуки, чем хотели этого вы, разузнавая то же самое обо мне, не соблаговолите ли открыть мне, если просьба моя не покажется вам нескромной, куда, в какие края направили вы свой гений и простерли свое могущество.
Калиостро улыбнулся.
– О, я занимался тем же, чем вы, – отвечал он, – встречался с королями, и даже часто, но с другой целью. Вы сближаетесь с ними, чтобы их поддержать, а я – чтобы низвергнуть; вы хотите конституционной монархии, но не преуспеете в этом, а я создаю императоров, королей, государей-философов и добиваюсь успеха…
– В самом деле? – с сомнением в голосе перебил Жильбер.
– Полного успеха! Правда, эти новые Мезентии[19], эти возвышенные презрители богов превосходно подготовлены Вольтером, Даламбером и Дидро, а также примером разлюбезного короля Фридриха, которого мы, к сожалению, утратили. Но в конце концов, знаете ли, за исключением тех, кто не умирает, – меня, например, или графа де Сен-Жермена, – все мы смертны. Как бы то ни было, королева прекрасна, мой дорогой Жильбер, вот она и вербует солдат, которые сражаются против собственных интересов, и королей, которые колеблют троны еще сильнее, чем Бонифаций Тринадцатый, Климент Восьмой и Борджиа колебали алтарь. Итак, в нашем распоряжении находится прежде всего император Иосиф Второй, брат нашей возлюбленной королевы, уничтожающий три четверти монастырей, захватывающий церковное имущество и даже кармелитов изгоняющий из их келий, а сестре своей Марии-Антуанетте посылающий гравюры, на которых изображены монашки, скинувшие клобуки и занятые примеркой модных туалетов, да монахи-расстриги, коим парикмахер завивает волосы. В нашем распоряжении король Дании, который начал с того, что был палачом собственного медика Струэнсе[20] и, сызмальства будучи философом, в семнадцать лет говорил: «Господин де Вольтер сделал из меня человека и научил меня мыслить». В нашем распоряжении императрица Екатерина, которая делает в философии столь поразительные успехи, хоть, само собой, и расчленяет в то же самое время Польшу, что Вольтер написал ей: «Мы с Дидро и Даламбером воздвигаем Вам алтари». В нашем распоряжении королева Швеции и, наконец, многие государи Германии.
– Остается лишь обратить в вашу веру папу, мой дорогой учитель, и надеюсь, это вам удастся, потому что, на мой взгляд, для вас нет невозможного.
– Ну, с ним справиться нелегко! Я насилу вырвался из его когтей: полгода назад я сидел в замке Святого Ангела, точно так же как вы три месяца назад – в Бастилии.
– Ну да! И трастеверинцы[21] разгромили замок Святого Ангела так же, как народ Сент-Антуанского предместья – Бастилию?
– Нет, любезный доктор, римский народ еще до этого не дозрел. Но не беспокойтесь – дозреет: папству тоже придется пережить свои пятое и шестое октября, и Версаль с Ватиканом окажутся товарищами по несчастью.
– Но я полагал, что те, кто угодил в замок Святого Ангела, никогда не выходят оттуда…
– Что вы! А Бенвенуто Челлини?[22]
– Значит, вы, как он, смастерили себе пару крыльев и, подобно Икару, перепорхнули через Тибр?
– Это было бы нелегко, принимая в расчет, что меня для вящей надежности бросили в самый глубокий и темный каменный мешок.
– И вы все-таки выбрались оттуда?
– Как видите. Я перед вами.
– Прибегли к могуществу золота? Подкупили тюремщика?
– На беду, тюремщик мне попался неподкупный.
– Неподкупный? О дьявол!
– Да, но, к счастью, оказалось, что он смертен: по воле случая – а человек более набожный сказал бы: по воле Провидения, – он умер на другой день после того, как в третий раз отказался отворить мне ворота тюрьмы.
– Внезапно умер?
– Да.
– А!
– Пришлось прислать ему замену, на его место прислали другого.
– И тот уже не был неподкупен?
– Новый тюремщик в тот самый день, как заступил на место, сказал мне, когда принес ужин: «Ешьте хорошенько, набирайтесь сил; этой ночью нам предстоит дальняя дорога». Черт побери, этот молодец не солгал. В ту же ночь каждый из нас загнал трех коней, мы проскакали сто миль.
– А как правительство отозвалось на ваш побег?
– Никак не отозвалось. Первого тюремщика еще не успели похоронить; его нарядили в мое платье, выстрелом из пистолета размозжили ему лицо, пистолет бросили рядом и объявили, что я неизвестно каким образом раздобыл себе оружие и застрелился; врач удостоверил мою смерть, и тюремщика похоронили под моим именем; таким образом, я покоюсь в могиле, мой любезный Жильбер, и если я объявлюсь, в ответ мне продемонстрируют свидетельство о моей кончине и докажут, что я мертв; впрочем, никому ничего не придется доказывать, потому что теперь исчезновение пришлось мне как нельзя более кстати. Итак, я погрузился в воды, несущие меня к темному берегу, как выразился знаменитый аббат Делиль, и выплыл под новым именем.
– Можно ли полюбопытствовать, как же вас теперь зовут?
– Отчего же! Я зовусь Дзаннони, я генуэзский банкир, веду денежные дела сильных мира сего; недурной документ, не правда ли, вроде того, которым располагал кардинал де Роган. Но к счастью, выдавая ссуды, я не успокаиваюсь на получении барыша… Кстати, не надобно ли вам денег, мой дорогой Жильбер? Как вы знаете, теперь и всегда кошелек мой, так же как сердце, в вашем распоряжении.
– Благодарю.
– А вы, быть может, боитесь затруднить меня просьбой, потому что, когда мы встретились, я был одет как бедный мастеровой? Об этом не заботьтесь: то было одно из моих обычных переодеваний. Вы же знаете мои представления о жизни: это долгий карнавал, а мы все – более или менее ряженые на нем. Во всяком случае, запомните, мой милый Жильбер: если у вас приключится нужда в деньгах, здесь, в секретере, хранятся мои личные деньги, понимаете? Основная касса в Париже, на улице Сен-Клод на Болоте[23]; и ежели вам понадобятся деньги, здесь я или в другом месте, все равно – входите, я покажу вам, как отпирается маленькая дверца; нажмите вот эту пружину – видите, вот здесь, – и в любое время найдете у меня около миллиона.
Калиостро нажал пружину; передняя панель секретера опустилась сама собой и явила взору груду золота и множество пачек банковских билетов.
– Вы в самом деле чародей! – со смехом сказал Жильбер. – Но знаете, с моими двадцатью тысячами ливров ренты я чувствую себя богаче короля. А вы не боитесь, что в Париже вас не оставят в покое?
– Это по поводу дела об ожерелье? Полноте, не посмеют! При нынешнем состоянии умов мне довольно произнести слово, чтобы поднять мятеж; не забудьте, что я в добрых отношениях со всеми, кто нынче популярен: с Лафайетом, с господином де Неккером, с графом де Мирабо, с вами, наконец.
– А зачем вы приехали в Париж?
– Кто знает? Быть может, затем же, зачем вы ездили в Соединенные Штаты, – чтобы учредить республику.
Жильбер покачал головой.
– Франции чужд республиканский дух, – сказал он.
– Мы ей его привьем, вот и все.
– Король будет сопротивляться.
– Возможно.
– Знать возьмется за оружие.
– Вероятно.
– Что вы тогда будете делать?
– Тогда не станем учреждать республику, а поднимем революцию.
Жильбер низко опустил голову.
– Если дойдет до революции, Жозеф, это будет ужасно! – сказал он.
– Да, ужасно, если на нашем пути встанет много таких сильных людей, как вы, Жильбер.
– Я не силен, друг мой, – возразил Жильбер, – я просто честен.
– Увы, это куда хуже. Вот потому-то я и силюсь вас убедить, Жильбер.
– Я уже убежден.
– В том, что станете нам препятствовать в наших трудах?
– Или по крайней мере попытаемся вас остановить.
– Жильбер, вы с ума сошли. Вы не понимаете, в чем состоит миссия Франции: ведь Франция – это мозг мира; Франция должна мыслить, и мыслить свободно, а весь мир так же свободно будет претворять ее мысли в действия. Знаете ли вы, кто взял Бастилию, Жильбер?
– Народ.
– Вы не понимаете меня, вы принимаете следствия за причины. На протяжении пяти столетий, друг мой, в Бастилию запирали графов, вельмож, принцев, и Бастилия устояла. Но однажды безумному королю пришло в голову запереть мысль, мысль, которой необходимо пространство, простор, бесконечность! Мысль взорвала Бастилию, а в открывшуюся брешь вошел народ.
– Это правда, – прошептал Жильбер.
– Вы помните, что написал Вольтер господину де Шовлену второго марта тысяча семьсот шестьдесят четвертого года, двадцать шесть лет тому назад?
– Что же он написал?
– А вот что: «Все, что я вижу, сеет семена революции, которая неизбежно придет, но мне уже не выпадет радость быть ее свидетелем. Французы всегда приходят с опозданием, но все же приходят. Просвещение распространяется все ближе и ближе, и при первой возможности произойдет взрыв, тут-то и поднимется великий шум.