Александр Дюма – Графиня де Шарни. Том 1 (страница 8)
Королева на мгновение прикрыла глаза; челюсть и горло ее дернулись, словно с терпкой слюной, обжигавшей ей горло, она пыталась проглотить свою ненависть.
– А что кричит народ там, впереди и позади? Мы и за это должны его благодарить, как за прозвища, которыми он нас награждает, и куплеты, которые он нам поет?
– О да, государыня, и еще горячей, потому что песенки его свидетельствуют лишь о его благодушном настроении, прозвища, которыми он вас награждает, выражают его надежды, а в крик он вкладывает свои желания.
– Вот как! Народ желает господам де Лафайету и Мирабо доброго здравия?
Как видим, королева прекрасно расслышала пение, толки и даже крики.
– Да, государыня, – сказал Жильбер, – ведь, покуда живы и здоровы господа де Лафайет и де Мирабо, которых теперь, как вы видите, разделяет пропасть, разверзшаяся под вашими ногами, они могут еще объединиться, и, если это произойдет, они спасут монархию.
– Так, значит, сударь, – воскликнула королева, – монархия опустилась так низко, что спасти ее могут только эти двое?
Жильбер хотел ответить, но тут послышались крики ужаса вперемежку с раскатами свирепого хохота, и в толпе началась суматоха, которая не оттерла Жильбера от кареты, а прижала к ней вплотную, так что он взобрался на подножку, догадываясь, что сейчас происходит или вот-вот произойдет нечто такое, что королеву потребуется защищать словом, а то и силой.
Дело было в тех двоих, что несли головы на пиках: они заставили несчастного Леонара завить и напудрить эти головы и теперь желали устроить себе жестокую потеху и продемонстрировать свою ношу королеве, как до того другие люди – а возможно, и те же самые – для потехи принесли Бертье голову его тестя Фулона.
При виде этих голов толпа разразилась криками, потеснилась, устроив давку, и расступилась, давая им дорогу.
– Ради всего святого, государыня, – взмолился Жильбер, – не смотрите направо!
Но королева была не из тех женщин, которые покорились бы подобному указанию, не выяснив, чем оно вызвано.
Поэтому она немедля взглянула туда, куда запретил ей смотреть Жильбер. Она испустила страшный вопль.
Но вдруг глаза ее оторвались от ужасного зрелища, словно наткнулись на нечто еще более ужасное, и, вперившись в лицо Медузы, уже не в силах были от нее отвернуться.
Это лицо Медузы было на самом деле лицом того незнакомца, который еще недавно болтал и пил вино с мастером Гаменом в кабачке близ Севрского моста, чему мы были свидетелями; теперь он стоял, прислонившись к дереву и скрестив руки на груди.
Рука королевы оторвалась от обтянутой бархатом дверцы и, опершись на плечо Жильбера, на мгновение сжалась так, что ногти вонзились в кожу.
Жильбер оглянулся.
Он увидел, что королева побелела; с губ ее сбежала краска, взгляд застыл.
Может быть, он приписал бы это нервное перевозбуждение виду двух голов, будь глаза Марии-Антуанетты прикованы к одной из них.
Но она смотрела прямо, а не вверх.
Он проследил направление ее взора; королева вскрикнула от ужаса, и в тот же миг Жильбер вскрикнул от удивления.
Потом оба одновременно прошептали:
– Калиостро!
Со своего места человек, прислонившийся к дереву, прекрасно видел королеву.
Он махнул рукой Жильберу, словно делая ему знак приблизиться.
В этот миг кареты дернулись и пришли в движение.
Королева машинально, инстинктивным жестом бессознательно столкнула Жильбера с подножки, чтобы он не угодил под колесо.
Ему показалось, что она толкает его к этому человеку.
Впрочем, если бы королева и не толкнула Жильбера, он, узнав Калиостро, уже не мог не подойти к нему.
Поэтому он застыл на месте, пропуская кортеж; затем вслед за мнимым мастеровым, который время от времени оглядывался, проверяя, поспевает ли за ним Жильбер, он свернул в узкий переулок, круто спускавшийся в сторону Бельвю, и скрылся за оградой в тот самый миг, когда направлявшийся в Париж кортеж окончательно пропал из виду, спустившись с холма, так что могло показаться, будто он канул в бездну.
Глава IV
Рок
Жильбер следовал за своим вожатым, который до середины проулка шел шагов на двадцать впереди него. Когда они поравнялись с большим и красивым домом, тот, кто шагал впереди, извлек из кармана ключ и отпер дверцу, предназначавшуюся для тех случаев, когда хозяин дома хотел выйти или войти без ведома слуг.
Дверцу он оставил полуоткрытой, и это яснее ясного свидетельствовало, что человек, вошедший первым, приглашает спутника последовать за ним.
Жильбер вошел и осторожно притворил дверь, которая бесшумно повернулась на петлях и захлопнулась, хотя не слышно было, чтобы лязгнул замок.
Мастер Гамен пришел бы в восторг от такого замка.
Войдя, Жильбер очутился в коридоре, по обеим стенам которого на высоте человеческого роста, так чтобы легко было разглядеть каждую из восхитительных деталей, были укреплены бронзовые панно – копия тех, коими Гиберти украсил двери флорентийского баптистерия[18].
Ноги утопали в мягком турецком ковре.
Налево виднелась отворенная дверь.
Жильбер истолковал это как приглашение войти и вступил в гостиную, стены которой были обтянуты индийским атласом; тою же материей была обита и мебель. По потолку раскинула свои лазурные с золотом крылья одна из тех фантастических птиц, каких рисуют и вышивают китайцы; эта птица сжимала в когтях люстру со светильниками великолепной работы, представлявшими собой пучки лилий.
Гостиную украшала одна-единственная картина, висевшая напротив каминного зеркала.
То была Мадонна кисти Рафаэля.
Восхищенно рассматривая этот шедевр, Жильбер услышал или, вернее, почувствовал, что дверь у него за спиной отворилась. Обернувшись, он узнал Калиостро, выходившего из смежного кабинета, который служил чем-то вроде туалетной комнаты.
За считаные мгновения он успел смыть грязь с рук и лица, причесать на более изысканный манер свою все еще черную шевелюру и переодеться с головы до ног.
Исчез мастеровой с грязными руками, с прямыми космами волос, в перепачканных башмаках, в коротких штанах грубого бархата и рубашке сурового полотна.
Теперь это был изящный вельможа, которого мы уже дважды представляли нашим читателям – сперва в «Жозефе Бальзамо», затем в «Ожерелье королевы».
Его пышно расшитый наряд, его руки, на которых поблескивали бриллианты, разительно отличались от черного платья Жильбера и его простого золотого кольца, полученного в дар от Вашингтона.
Калиостро приблизился к нему с сердечной улыбкой; он простер руки навстречу Жильберу.
Жильбер бросился к нему в объятия.
– Дорогой учитель! – вскричал он.
– Полноте, – со смехом возразил Калиостро, – с тех пор как мы расстались, мой любезный Жильбер, вы добились таких успехов, особенно в философии, что теперь вы сами учитель, а я едва достоин называться вашим учеником.
– Благодарю за комплимент, – сказал Жильбер. – Но допустим даже, что я добился таких успехов, вы-то откуда об этом знаете? Мы с вами не виделись восемь лет.
– А по-вашему, дорогой доктор, вы принадлежите к тем людям, о которых ничего нельзя узнать, коль скоро не видишься с ними? Я и впрямь не видел вас восемь лет, но могу день за днем пересказать вам почти все, что вы делали в эти годы.
– Вот как! Ну например?
– Значит, вы по-прежнему сомневаетесь в моем даре ясновидения?
– Вы знаете, я математик.
– То есть скептик… Ну ладно, слушайте: в первый раз вы приехали во Францию для устройства семейных дел; ваши семейные дела меня не касаются, следовательно…
– Нет-нет, говорите, любезный учитель, – возразил Жильбер, надеясь поставить Калиостро в тупик.
– Что ж, в тот раз дела ваши заключались в том, чтобы позаботиться о воспитании вашего сына Себастьена, поместить его в пансион в одном маленьком городке, в восемнадцати-двадцати лье от Парижа, и договориться с вашим арендатором, славным человеком, которого вы удерживаете в Париже, в сущности, против его воли, между тем как ему очень нужно ехать домой, к жене.
– Сущая правда, учитель, вы творите чудеса!
– Погодите же… Во второй раз вы вернулись во Францию, потому что вас, как многих, призывали дела политические; затем вы сочинили несколько брошюр и послали их королю Людовику Шестнадцатому, а поскольку в вас еще немало осталось с прежних времен и поскольку одобрением короля вы дорожите, быть может, больше, чем дорожили бы одобрением моего предшественника в деле вашего воспитания – я имею в виду Жана Жака Руссо, который, кстати, будь он жив сегодня, смотрел бы на вещи совсем по-иному, чем король, – вам захотелось узнать, что думает о докторе Жильбере праправнук Людовика Четырнадцатого, потомок Генриха Четвертого и Людовика Святого; к несчастью, вы не подумали об одном пустячном обстоятельстве, которому, к слову сказать, я обязан тем, что когда-то нашел вас в пещере на одном из Азорских островов, когда мой корабль случайно причалил к нему для отдыха. Это пустячное обстоятельство касалось мадемуазель Андреа де Таверне, ныне графини де Шарни, питавшей, без сомнения, самые добрые намерения и желавшей оказать услугу королеве. Королева же ни в чем не могла отказать женщине, которая вышла замуж за графа де Шарни, поэтому она потребовала приказа о вашем аресте и получила такой приказ; вас арестовали по дороге из Гавра в Париж и препроводили в Бастилию, где бы вы сидели и поныне, любезный доктор, когда бы в один прекрасный день народ не смел ее с лица земли. Будучи добрым роялистом, мой любезный Жильбер, вы немедля пробились к королю, и теперь вы его дежурный лейб-медик. Вчера, а вернее, нынче утром вы сыграли решающую роль в спасении королевской семьи: вы разбудили славного Лафайета, спавшего сном праведника, и только что, когда вы меня увидели и подумали, что королеве грозит опасность – а королева, к слову сказать, вас ненавидит, мой дорогой Жильбер, – вы были готовы прикрыть ее собственным телом… Может быть, я упустил какую-нибудь маловажную подробность, вроде сеанса магнетизма в присутствии короля или изъятия некой шкатулки из неких рук, которые заполучили ее при содействии некоего Тихой-Сапой? Что ж, скажите об этом, и если я ошибся или что-то забыл, готов принести публичное покаяние.