Александр Дюма – Графиня де Шарни. Том 1 (страница 7)
Решимся ли мы утверждать, что все эти люди сочувствовали королю и королеве? Нет, потому что, за исключением аристократии, весь народ, в том числе буржуазия, в большей или в меньшей степени страдал от ужасного голода, распространившегося по Франции. Поэтому люди если уж не оскорбляли короля, королеву и дофина, то просто молчали, а молчание толпы, быть может, еще хуже, чем ее ярость.
Зато эта толпа во всю мощь легких кричала: «Да здравствует Лафайет!» – причем тот время от времени левой рукой снимал шляпу, а правой, в которой держал шпагу, салютовал толпе – и «Да здравствует Мирабо!» – а Мирабо время от времени высовывался из кареты, куда втиснулся шестым, и набирал в легкие свежий воздух, которого не хватало его широкой груди.
Таким образом, несчастный Людовик XVI, которого встречали молчанием, слышал, как впереди него рукоплещут популярности, которую он утратил, и гению, которого он никогда не имел.
Жильбер, единственный из всех, способствовавших отъезду короля, шагал, смешавшись с толпой, у правой дверцы королевской кареты, с той стороны, где ехала королева.
Мария-Антуанетта, никогда не понимавшая удивительного стоицизма, который исповедовал Жильбер и который после Америки стал у него еще тверже и непримиримее, с удивлением смотрела на этого человека, не питавшего к своим монархам ни любви, ни преданности, а просто исполнявшего по отношению к ним то, что почитал своим долгом, но готового ради них на все, что делают под влиянием преданности и любви.
И даже на большее, потому что он был готов умереть, а до этого доходит не всякая любовь и не всякая преданность.
По обеим сторонам кареты короля и королевы – помимо череды пеших, которые держались за свое место в цепочке, кто из любопытства, кто с готовностью при случае прийти на помощь августейшим путешественникам, а некоторые и с дурным умыслом, – по обочинам дороги, утопая в грязи дюймов в шесть глубиной, брели рыночные торговки и крючники, и в их поток, расцвеченный букетами и лентами, время от времени вливались более плотные волны.
Волны эти состояли из телег или повозок, набитых женщинами, распевавшими во всю глотку и оравшими как оглашенные.
Пели они старинную народную песенку:
А выкриками они выражали свою последнюю надежду:
«Теперь у нас будет вдоволь хлеба: мы везем с собой Пекаря, Пекаршу и Пекаренка».
Королева слушала, но, казалось, ничего не понимала. Между колен она держала маленького дофина, который стоя испуганно смотрел на толпу, как всегда смотрят на толпу во время революций королевские дети; мы видели, что так же смотрели на нее Римский король, герцог Бордоский и граф Парижский[17].
Однако современная толпа все же более надменна и более великодушна, чем та, которую мы изображаем, потому что сознает свою силу и чувствует за собой право на милосердие.
Король, со своей стороны, смотрел на все происходящее тусклым и тяжелым взглядом. Минувшей ночью он почти не спал, за завтраком почти не ел, ему не хватило времени как следует причесать и напудрить волосы, борода у него отросла, белье измялось, – словом, выглядел он далеко не лучшим образом. Увы! Бедный король был не из тех, кто умеет держаться в трудных обстоятельствах. В таких случаях он всякий раз склонял голову. И только один раз он высоко поднял ее – на эшафоте, перед тем как она скатилась с его плеч.
Мадам Елизавета была ангел нежности и смирения, которого Бог послал этим двоим обреченным; она утешала короля в Тампле, когда он был разлучен с королевой, утешала королеву в Консьержери, когда король умер.
Граф Прованский, как всегда, смотрел искоса, ускользающим взглядом; он хорошо понимал, что сейчас по крайней мере ему не грозит никакая опасность; невесть почему он единственный из всей семьи оказался народным любимцем; быть может, это объяснялось тем, что он остался во Франции, в то время как брат его, граф д’Артуа, уехал.
Но если бы король мог читать в глубине сердца графа Прованского, неизвестно, что осталось бы от той благодарности, которою Людовик платил ему за то, что принимал за преданность.
Андреа была похожа на мраморное изваяние; спала она не лучше королевы, ела не больше короля, но казалось, жизненные потребности не властны над этой исключительной натурой. У нее не было времени позаботиться о прическе и переменить туалет, однако ни один волосок у нее на голове не выбивался из прически, а на платье не было ни единой морщинки. Волны, ходившие ходуном вокруг нее и на которые она даже не обращала внимания, лишь оттеняли ее мраморную неподвижность и белизну; сердцем или умом этой женщины, очевидно, владела единственная всепоглощающая мысль, таимая от всех и притягивавшая к себе все силы ее души, как притягивает магнитную стрелку Полярная звезда. Она походила бы на привидение среди живых, когда бы не единственный признак жизни: всякий раз, когда глаза ее встречались с глазами Жильбера, в ее взгляде вспыхивала невольная молния.
Не доезжая примерно ста шагов до кабачка, о котором мы говорили, кортеж остановился; крики вдоль дороги усилились.
Королева слегка наклонилась и выглянула из кареты; это движение, которое можно было истолковать как приветствие, вызвало в толпе долгий ропот.
– Господин Жильбер! – позвала она.
Жильбер приблизился к дверце кареты. Поскольку с самого Версаля он держал шляпу в руке, ему не пришлось снимать ее в знак почтения к королеве.
– Государыня? – произнес он.
И это единственное слово да та интонация, с которой оно было произнесено, дали понять, что Жильбер душой и телом готов служить королеве.
– Господин Жильбер, – продолжала она, – что такое распевает, твердит и выкрикивает ваш народ?
По тому, как составлена эта фраза, было сразу видно, что королева приготовила ее заранее и, несомненно, долго отшлифовывала ее, крутила и так и сяк, прежде чем пустить, как плевок, прямо в лицо толпе.
Жильбер испустил вздох, означавший: «Опять она за свое!»
Потом с выражением глубокой печали на лице он ответил:
– Увы, государыня, этот народ, который вы называете моим, был когда-то вашим народом, и менее двух десятилетий тому назад господин де Бриссак, очаровательный придворный кавалер, которого я нынче напрасно ищу здесь, показал вам с балкона ратуши этих самых людей, кричавших: «Да здравствует дофина!», и сказал: «Сударыня, вот двести тысяч человек, влюбленных в вас».
Королева закусила губу: у этого человека на все находился ответ, а между тем упрекнуть его в недостатке почтения было невозможно.
– Да, это правда, – сказала она, – и это доказывает лишь, что народы переменчивы.
На сей раз Жильбер поклонился, но не ответил.
– Я задала вам вопрос, господин Жильбер, – сказала королева с той настойчивостью, которую она вкладывала даже в самые неприятные для нее дела.
– Да, государыня, – отозвался Жильбер, – и, коль скоро ваше величество настаивает, я отвечу. Народ поет:
Вы знаете, кого народ называет Пекаршей?
– Да, сударь, знаю, что эту честь оказывают мне; я уже привыкла к подобным прозвищам; меня называли «мадам Дефицит». Имеется ли что-нибудь общее между первой кличкой и второй?
– Да, государыня, и, чтобы убедиться в этом, вам стоит только вдуматься в смысл тех двух начальных строчек, которые я вам сейчас привел:
Королева повторила:
–
Жильбер молчал.
– Ну, – нетерпеливо продолжала королева, – разве вы не слышали: я не понимаю.
– И вы по-прежнему настаиваете на разъяснениях, ваше величество?
– Безусловно.
– Это означает, ваше величество, что у вас были весьма снисходительные министры, в первую очередь министры финансов, например господин де Калонн; народу известно, что вы получали все, о чем просили, а поскольку для королевы не составляет великого труда попросить, потому что просьба ее равняется приказу, то вот народ и поет:
то есть ей стоит только попросить их.
Королева судорожно стиснула свою белую руку, лежавшую на красном бархате кареты.
– Ну ладно, – сказала она, – теперь мне понятно, что они поют. В таком случае, господин Жильбер, раз вы так хорошо умеете давать пояснения, перейдем к тому, что они твердят.
– Они твердят, государыня: «Теперь у нас будет вдоволь хлеба, мы везем с собой Пекаря, Пекаршу и Пекаренка».
– Не правда ли, эту вторую дерзость вы растолкуете мне так же хорошо, как и предыдущую? Я на это надеюсь.
– Государыня, – все так же мягко и печально ответил Жильбер, – если вы соизволите вдуматься не столько в сами слова, сколько в намерения народа, вы убедитесь, что у вас меньше оснований для недовольства, чем вам кажется.
– Ну-ка, ну-ка, – с нервным смешком отозвалась королева, – вы знаете, я жажду, чтобы меня просвещали, господин доктор. Итак, я слушаю, я жду.
– Дело в том, государыня, что народу сказали, справедливо ли, нет ли, будто в Версале имеется большой запас муки и якобы поэтому муку более не доставляют в Париж. Кто кормит этот несчастный народ? Пекарь и пекарша, живущие по соседству. К кому простирают в мольбе руки отец, муж, сын, когда у них нет денег, а дитя, жена или отец умирают с голоду? К этому пекарю, к этой пекарше. Кого они молят, кроме Бога, благословляющего урожай? Тех, кто раздает хлеб. И разве вы, государыня, и король, и даже ваш августейший сын, разве вы не наделяете хлебом Господним? Так не удивляйтесь ласковому прозвищу, которым называет вас народ, и будьте благодарны ему за его надежду: ведь он верит, что, как только король, королева и дофин окажутся посреди миллиона двухсот тысяч голодающих, те перестанут терпеть нужду.