Александр Дюма – Графиня де Шарни. Том 1 (страница 6)

Третье лицо в этой компании было существо, от которого так и веяло двуличием, хотя трудно было решить, мужчина это или женщина. Ему – или ей – было на вид от тридцати до тридцати четырех лет; на нем был кокетливый наряд рыбной торговки, золотые цепочки и сережки, чепец, кружевной платочек; черты лица этого создания, насколько можно было разглядеть сквозь слой белил и румян, усеянный множеством мушек разной формы, были слегка расплывчаты, как бывает у отпрысков вырождающихся племен. При виде этого существа, своим обликом сразу вызывавшего сомнения, которые мы сейчас выразили, всем и каждому начинало хотеться, чтобы оно разверзло уста и произнесло несколько слов: звук его голоса мог придать характеру этой подозрительной личности хоть сколько-нибудь определенности. Но ничуть не бывало: голос ее, сопрано, способен был разве что посеять в любопытствующем наблюдателе еще бо́льшие сомнения; уху открывалось не больше, чем глазу, слух ничем не помогал зрению.

Чулки и башмаки обоих мужчин, а также башмаки женщины свидетельствовали, что вся троица долго брела по дороге.

– Странное дело! – заметил Гамен. – Сдается мне, я знаю эту женщину.

– А хоть бы и так; если эти трое собрались вместе, любезный господин Гамен, – возразил незнакомец, берясь за ружье и натягивая шапку поглубже на уши, – значит у них какие-то дела, а если у них дела, значит надо оставить их в покое.

– Так вы их знаете? – осведомился Гамен.

– Да, в лицо, – отвечал незнакомец. – А вы?

– А я ручаюсь, что женщину где-то видел.

– Вероятно, при дворе? – предположил незнакомец.

– Рыбную торговку? Еще чего!

– С недавних пор там можно повстречать и рыбных торговок.

– Раз вы их знаете, скажите мне, кто эти двое мужчин, тогда я наверняка припомню и женщину.

– Кто эти двое мужчин?

– Да.

– Кого из них назвать вам первым?

– Кривоногого.

– Жан Поль Марат.

– Да ну?

– Что вас еще интересует?

– Кто такой этот горбун?

– Проспер Веррьер.

– Да ну!

– Ну что же, это наводит вас на след рыбной торговки?

– Ей-богу, нет.

– Подумайте.

– Провалиться мне на этом месте.

– Ну, кто же эта торговка?

– Погодите… Хотя нет, или это… Нет, нет.

– Отчего же?

– Но… Этого не может быть!

– Да, на первый взгляд этого не может быть.

– Неужели…

– Ну, вижу, вы никогда не назовете этого имени и придется мне самому его произнести: рыбная торговка – это герцог д’Эгюийон.

При звуке этого имени рыбная торговка вздрогнула, и вся троица обернулась.

Они сделали такое движение, словно собирались встать, как встают перед начальником, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение.

Но незнакомец поднес палец к губам и прошел мимо.

Гамен последовал за ним: ему казалось, что он спит и видит сон.

В дверях его толкнул какой-то человек, который убегал от преследователей, вопивших:

– Парикмахер королевы! Парикмахер королевы!

Двое из этих бежавших и вопивших людей держали в руках пики с насаженными на них окровавленными головами.

То были головы двух несчастных гвардейцев, Варикура и Дезютта; их отсекли от тела с помощью предмета, называемого «длинный Никола», и насадили на пики.

Эти головы, как мы уже сказали, находились во власти толпы людей, гнавшихся за беднягой, который налетел на Гамена.

– Да это же господин Леонар! – воскликнул Гамен.

– Тише, не называйте меня по имени! – воскликнул парикмахер, вбежав в кабачок.

– Что же нужно от него этим людям? – спросил слесарь у незнакомца.

– Кто их знает? – отвечал тот. – Может быть, они хотят, чтобы он завил волосы на головах этих бедняг. Что только не приходит людям на ум во время революции!

И он смешался с толпой, считая, очевидно, что вытянул из Гамена все, что ему было нужно, и не препятствуя ему более возвратиться к себе в мастерскую в Версале, как тот и собирался.

Глава III

Калиостро

Незнакомцу нетрудно было затеряться в толпе: она была весьма многочисленна.

То был авангард кортежа, сопровождавшего короля, королеву и дофина.

Как сказал король, они выехали из Версаля около часу дня.

Королева, дофин, ее королевское высочество[13], граф Прованский, Мадам Елизавета[14] и Андреа[15] ехали в карете короля.

Члены Национального собрания, заявившие, что не расстанутся с королем, получили сто экипажей.

Граф де Шарни и Бийо остались в Версале, чтобы отдать последний долг барону Жоржу де Шарни, убитому, как мы уже рассказали, в ужасную ночь с пятого на шестое октября, и не позволили совершить надругательство над его телом, как надругались над гвардейцами Варикуром и Дезюттом.

Вышеупомянутый авангард вышел из Версаля двумя часами ранее короля и теперь опережал его примерно на четверть часа; он, можно сказать, сплотился вокруг двух голов на пиках, которые служили ему знаменем.

Когда головы остановились у кабачка близ Севрского моста, одновременно с ними остановился и весь авангард.

Он состоял из жалких оборванцев, половина которых была пьяна, – то была пена, появляющаяся на поверхности во время любого стихийного бедствия, будь то наводнение или извержение вулкана.

Внезапно в этой толпе началась отчаянная суматоха. Люди завидели штыки национальной гвардии и белого коня Лафайета, ехавшего прямо перед экипажем короля.

Лафайет обожал скопления народа: он воистину царил среди парижан, видевших в нем идола.

Но черни он не любил.

В Париже, как в Риме, были свой плебс и своя чернь.

Более всего Лафайет не любил расправ, чинимых чернью. Как мы видели, он сделал все, что мог, чтобы спасти Флесселя, Фулона и Бертье де Совиньи.

Поэтому авангард принял меры предосторожности, желая спрятать от него свои трофеи, но в то же время не желая расставаться с этими кровавыми символами своей победы.

Но казалось, обретя подкрепление в виде триумвирата, который им посчастливилось встретить в кабачке, знаменосцы нашли способ ускользнуть от Лафайета: они отказались следовать за своими товарищами и решили, что, коль скоро его величество не желает расставаться со своими верными гвардейцами, они дождутся его величества и примкнут к его свите.

Между тем авангард, передохнув, с новыми силами пустился в путь.

Толпа, которая текла по большой дороге из Версаля в Париж, подобная разлившемуся после грозы потоку, в своих черных мутных волнах влачащему обитателей дворца, попавшегося ему на пути и сметенного его яростным напором, – эта толпа по обе стороны дороги вихрилась водоворотами, состоявшими из жителей окрестных деревень, которые прибегали поглазеть, что же такое происходит. Некоторые из любопытных – правда, немногие – вливались в толпу, сопровождавшую короля, и крики их и вопли смешивались с общими криками и воплями; но большинство молча и недвижно стояло по обочинам.