Александр Дюма – Графиня де Шарни. Том 1 (страница 5)

– Скажите-ка, не слишком-то это было приятно – учить короля?

– Да нет, отчего же.

– Разрази меня гром! Надо было вечно разводить церемонии, ни поздороваться попросту, ни попрощаться?

– Ничуть не бывало.

– Небось приходилось говорить: «Ваше величество, извольте взять в левую руку вот этот ключ, а в правую руку, государь, благоволите взять этот напильник…»

– Вовсе нет, и потому-то иметь с ним дело было чистое удовольствие, ведь в душе он милейший человек, представьте себе. Придет в мастерскую, повяжет фартук, закатает рукава сорочки – и нипочем не скажешь, что это старший сын Людовика Святого, как его именуют.

– В самом деле, вы правы, король необычайно похож на совсем другого человека.

– Ага, вы тоже так считаете? Близкие к ним люди давно уже это приметили.

– Ну, если бы это приметили только близкие люди, оно бы еще ничего, – со странным смешком произнес незнакомец, – но это начали примечать главным образом те, кто держится от них подальше.

Гамен взглянул на собеседника с некоторым удивлением.

Но тот, почувствовав, что вышел из роли и неправильно истолковал слова слесаря, поспешил придать разговору новое направление, чтобы собеседник не оценил всей серьезности его намека.

– Тем более, – сказал он, – если такого же человека, как все, надо звать «государь» и «величество», – по-моему, это унизительно!

– Да в том-то и дело, что его не надо было звать ни государем, ни величеством! Стоило ему войти в мастерскую, и все это исчезало. Я его звал «хозяин», он меня «Гамен», только я с ним был на «вы», а он со мной на «ты».

– Но когда приходило время завтрака или обеда, Гамена отправляли подкрепиться на кухню, вместе с лакеями, вместе с челядью?

– Ничего подобного, вот уж ничего подобного, никогда такого не бывало; напротив, он приказывал, чтобы мне приносили накрытый стол прямо в мастерскую, а часто, особенно за завтраком, присаживался за тот же стол сам и заявлял: «Вот что, не пойду-ка я завтракать к королеве, по крайней мере, не придется руки мыть».

– Что-то я не совсем понял.

– Как! Разве не понятно, что король, когда работал вместе со мной и возился с железом, то руки у него, чтоб мне провалиться, становились такие же, как у всех нас? Это, конечно, не мешает нам оставаться честными людьми. А королева говорила ему с этакой своей ужимкой: «Фи, государь, у вас руки грязные!» Как будто после работы в слесарной мастерской руки бывают чистыми!

– И не говорите, – отозвался незнакомец, – впору слезы лить.

– Видите ли, в сущности, ему только там и было хорошо, там да в географическом кабинете, со мной и с библиотекарем, и сдается мне, что меня он все-таки любил больше.

– И все равно – что за радость быть учителем при неспособном ученике.

– При неспособном? – воскликнул Гамен. – Да что вы, дело обстоит совсем не так. Больше того, знаете ли, очень жаль, что он родился на свет королем и ему пришлось заниматься множеством всяких глупостей вместо того, чтобы работать и совершенствоваться в ремесле. Королем он всегда будет негодным – слишком честен! – а вот слесарем он был бы превосходным. Одного человека я просто возненавидел – так много времени у нас из-за него пропадало попусту: это господин Неккер. Сколько времени он отнял у короля, боже ты мой, сколько времени отнял!

– Со своими счетами, надо думать?

– Да, со своими счетами; все говорили, что они дутые и ничего не стоят.

– Ладно, дружище, а скажи-ка…

– Что?

– Такой высокопоставленный ученик – это, наверное, было выгодное дельце, а?

– Вот уж нет, тут вы ошибаетесь, и я за это в большой обиде на вашего Людовика Шестнадцатого, на этого отца Отечества, кормильца французской нации; все думают, будто я богат, как Крез, а я беден, как Иов.

– Вы бедны? На что же он в таком случае тратил деньги?

– Эх, половину раздавал бедным, другую богатым, а сам сидел без гроша. Все эти Куаньи, Полиньяки и Водрейли тянули соки из него, бедняги! Однажды он задумал уменьшить господину де Куаньи жалованье, а господин де Куаньи подкараулил его у дверей мастерской; король на пять минут вышел и вернулся весь бледный, сказав: «Ох, право слово, я думал, что он набросится на меня с кулаками». – «А как с его жалованьем, государь?» – спрашиваю. «Оставил прежнее, – ответил он. – А что мне было делать?» В другой раз он хотел выразить королеве неудовольствие по поводу шкатулки госпожи де Полиньяк, шкатулки с тремястами тысячами франков, вы только подумайте!

– Ничего себе!

– Так вот, этого оказалось недостаточно: королева заставила его подарить ей шкатулку с пятьюстами тысячами! И теперь полюбуйтесь на этих Полиньяков: десять лет назад у них за душой не было ни гроша, а теперь они уехали из Франции с миллионами! И если бы они хоть были на что-то способны! Ну-ка, дайте всем этим пройдохам наковальню да молот, они не сумеют выковать и подковы, дайте им напильник, они вам и винт для замка не изготовят… зато они болтуны, сами себя называют рыцарями; они науськивали короля, а теперь пускай-де он сам выпутывается, как сумеет, вместе с господином Байи, господином Лафайетом и господином Мирабо; а меня, который мог бы дать ему столько добрых советов, захоти он их выслушать, меня он оставил с полутора тысячами ливров ренты – это меня-то, его учителя, друга, человека, вложившего ему напильник в руки!

– Да, но когда вы работаете вместе с ним, это все-таки приработок.

– Полноте, да разве я теперь с ним работаю? Во-первых, это не пошло бы на пользу моей репутации. С тех пор как пала Бастилия, я во дворец ни ногой. Разок-другой мы с ним встретились: один раз на улице было людно, и он ограничился тем, что просто кивнул мне. Другой случай произошел на дороге в Сатори, мы были одни, он велел остановить карету. «Ну здравствуй, бедный мой Гамен, – сказал он со вздохом. – Не правда ли, дела пошли совсем не так, как вам бы хотелось? Зато будете знать… – Тут он сам себя перебил. – А как жена, детишки, здоровы?» – «В полном здравии, только аппетит волчий, а так все хорошо…» – «Возьми, – сказал король, – это им от меня подарок». Перерыл себе все карманы и набрал девять луидоров. «Вот все, что у меня есть при себе, бедняга Гамен, – сказал он, – и мне очень стыдно, что я делаю тебе такой убогий подарок». И впрямь, согласитесь, впору стыдиться: что это за король, у которого в карманах всего девять луидоров и который дарит своему приятелю, своему другу, девять луидоров! И тогда…

– И тогда вы отказались?

– Нет, я себе сказал: «Все равно нужно взять, иначе он повстречает кого-нибудь не столь совестливого, и уж тот-то возьмет!» Но как бы то ни было, беспокоиться ему не о чем, ноги моей больше не будет в Версале, если только он сам за мной не пришлет, да и то еще посмотрим.

– Благодарное сердце! – прошептал незнакомец.

– Что вы сказали?

– Я говорю, как отрадно, мастер Гамен, видеть преданность, подобную вашей, сохранившуюся несмотря на удары судьбы! Последний стакан вина за здравие вашего ученика!

– Эх, не заслужил он, право слово, да чего уж там! Ладно, за его здоровье!

Гамен выпил.

– Как подумаю, – продолжал он, – что в погребах у него было больше двух тысяч бутылок, из которых худшая была вдесятеро лучше вот этой, а он ни разу не сказал своему лакею: «Такой-то, возьмите корзинку с вином и снесите моему другу Гамену». Да, конечно, ему больше нравилось, чтобы вино выдули его гвардейцы, швейцарцы да солдаты фландрского полка – и так оно и вышло!

– Чего вы хотите! – отозвался незнакомец, понемногу отхлебывая из стакана. – Короли вообще неблагодарны. Но тсс! Мы тут не одни.

В самом деле, тем временем в кабачок вошли трое – два простолюдина и рыночная торговка; они уселись за такой же столик, как тот, за которым незнакомец вместе с мастером Гаменом приканчивали вторую бутылку.

Слесарь перевел на них взгляд и стал рассматривать этих людей так внимательно, что незнакомец улыбнулся.

И впрямь, трое новоприбывших казались достойны некоторого внимания.

Первый из мужчин весь словно состоял из одного торса, второй был сплошные ноги. Что до женщины, то понять, что она собой представляет, было и вовсе не легко.

Человек, состоявший из одного торса, был почти карлик: росту в нем было не больше пяти футов; быть может, он выглядел еще на дюйм-другой короче из-за кривизны ног, колени которых соприкасались, когда он стоял, хотя ступни были расставлены. Черты его лица не столько смягчали это уродство, сколько усугубляли его: бесцветные сальные волосы словно прилипли к вдавленному лбу; неровные кустистые брови состояли, казалось, из сплошных клочков; глаза его почти всегда казались стеклянными; мутные, безжизненные, как у жабы, они лишь в минуты возбуждения загорались и метали пламя, как суживающиеся зрачки разъяренной гадюки; нос у него был приплюснутый, и тем сильнее выделялись торчащие скулы; довершая общее отталкивающее впечатление, в искривленном рту из-под бескровных губ выглядывали редкие, порченые и черные зубы.

Казалось, в жилах у этого человека течет не кровь, а желчь.

В противоположность первому, кривоногому коротышке, второй человек напоминал цаплю на ходулях. Его сходство с вышеупомянутой птицей усугублялось еще и тем, что он был горбат, как цапля, – голова его глубоко уходила в плечи и обращала на себя внимание только двумя глазами, похожими на два пятнышка крови, да длинным и острым, как птичий клюв, носом. Похоже было, что он, опять-таки наподобие цапли, обладал способностью вытягивать шею, словно пружину, чтобы добраться до намеченной жертвы и клюнуть ее. Но на самом деле ничего подобного: судя по всему, такой эластичностью обладала не шея его, а только руки: усевшись, он, казалось, не пошевелился, а между тем одним пальцем дотянулся до платка, который обронил после того, как утер себе лоб, взмокший от пота и дождя.