Александр Дюма – Графиня де Шарни. Том 1 (страница 10)

Тем, кто молод сейчас, посчастливилось: они увидят великие события!» Что вы скажете о вчерашнем и нынешнем великом шуме?

– Ужасно!

– А о событиях, которые вы видели?

– Чудовищно!

– А ведь это только начало, Жильбер.

– Вы, как всегда, пророчите беды.

– Представьте себе, три дня тому назад я повстречался с одним замечательным врачом-филантропом; знаете ли, чем он сейчас занят?

– Ищет лекарство от какой-нибудь тяжкой хвори, слывущей неизлечимой?

– Вот именно, он ищет средство исцеления, но только не от смерти, а от жизни.

– Что вы имеете в виду?

– Если говорить серьезно, я имею в виду вот что: он считает, что, несмотря на чуму, холеру, желтую лихорадку, оспу, сокрушительные апоплексические удары, сотни и сотни болезней, слывущих неизлечимыми, а также больше тысячи хворей, которые оказываются неизлечимыми, если их принимаются лечить хорошенько; несмотря на пушки, ружья, шпаги, сабли, кинжалы, воду, огонь, падение с крыш, дыбу, колесо – несмотря на все это, он считает, что у нас слишком мало способов расстаться с жизнью, притом что способ явиться в жизнь нам известен один-единственный, а посему он сейчас изобретает весьма замысловатую машину, которою, уж поверьте, хочет облагодетельствовать нацию, машину, которая сможет менее чем за час предавать смерти пятьдесят, шестьдесят, восемьдесят человек! И как вы думаете, мой дорогой Жильбер, коль скоро такой отменный врач, такой гуманный филантроп, как доктор Гильотен, занимается подобной машиной, не следует ли нам признать, что в машине этой в самом деле ощущается нужда? Тем более что она, эта машина, была мне известна и раньше, она не нова, а лишь позабыта, и я могу это подтвердить: однажды, когда я был в замке у барона де Таверне – да вы же, черт возьми, тоже там были, только вы тогда не сводили глаз с одной крошки по имени Николь, – и когда по воле случая туда явилась королева, которая, правда, тогда была всего лишь дофиной, вернее, она и дофиной еще не была, так вот, я показал ей эту машину в хрустальном графине, и она так перепугалась, что закричала и лишилась чувств. Так вот, мой дорогой, если вы захотите посмотреть, как работает эта машина, которая в те времена существовала еще только в замысле, то в скором времени ее опробуют; я предупрежу вас, когда это будет, и если вы не слепы, то распознаете перст Провидения, предусмотревшего, что наступит день, когда у палача станет чересчур много работы, и придумавшего нечто новое, чтобы он управился с этой работой, которую невозможно исполнить старыми способами.

– Граф, граф, в Америке вы были лучшим утешителем.

– Еще бы, черт побери! Тогда вокруг меня был пробуждающийся народ, а теперь – общество при последнем издыхании: знать, монархия – все здесь спешит прямиком к своей могиле, а могила эта – бездонная пропасть.

– Что ж, уступаю вам знать, любезный граф, тем более что знать сама себя обрекла в достопамятную ночь четвертого августа; но давайте спасем монархию – это палладиум[24] нации.

– Громкие слова, дорогой Жильбер! Разве палладиум спас Трою? Спасать монархию? По-вашему, легко спасти монархию при таком короле?

– Но в конце концов, он потомок великого рода.

– Да, рода орлов, выродившихся в попугаев. Для того чтобы утопистам вроде вас, мой милый Жильбер, удалось спасти монархию, надобно прежде всего, чтобы монархия приложила хоть какие-то усилия, чтобы спасти себя самое. Скажите по совести, вот вы видели Людовика Шестнадцатого, вы видите его часто, а вы имеете обыкновение изучать тех, кого видите. Ну, положа руку на сердце, скажите, может ли выжить монархия, воплощенная в таком короле? Таким ли вы представляете себе венценосца? Как по-вашему, у Карла Великого, у Людовика Святого, у Филиппа Августа, у Франциска Первого, у Генриха Четвертого и у Людовика Четырнадцатого тоже были такие дряблые икры, отвислые губы, безучастный взгляд, неуверенная осанка? Нет, то были мужчины; под своими королевскими мантиями они были полны жизни, крови, силы; они еще не выродились, передавая из поколения в поколение одни и те же наследственные черты; все дело в том, что эти недальновидные люди пренебрегли простейшим медицинским понятием. Сама природа учит, что для того, чтобы животные и даже растения сохраняли долгую молодость и неизбывную силу, необходимо смешение пород и скрещение разных семей. В растительном царстве здоровье и красота каждого экземпляра сохраняются благодаря прививке; точно так же у людей браки между слишком близкими родственниками влекут за собой вырождение отдельных особей; когда несколько поколений сменяют друг друга без притока свежей крови, природа страдает, чахнет и вырождается; когда же в зачатии участвует новый и сторонний элемент крови, природа, напротив, обновляется, оживает и возрождается. Взгляните, каковы из себя герои, от которых ведут свое начало знаменитые роды, и сколь слабые люди завершают эти роды: взгляните на Генриха Третьего, последнего Валуа, взгляните на Гастоне, последнего Медичи, взгляните на кардинала Йоркского, последнего Стюарта, взгляните на Карла Шестого, последнего Габсбурга! И эта первая причина вырождения семей, браки между родственниками, сказывающаяся на всех родах, о которых мы сейчас упоминали, еще более отразилась на доме Бурбонов, чем на всех остальных. Так, если проследить родословную Людовика Пятнадцатого до Генриха Четвертого и Марии Медичи, окажется, что Генрих Четвертый – прадед Людовика Пятнадцатого по пяти линиям, а Мария Медичи – по пяти линиям его прабабка. А если проследить его родословную по отношению к Филиппу Третьему Испанскому и Маргарите Австрийской, выйдет, что Филипп Третий по трем линиям его прадед, а Маргарита Австрийская – по трем линиям его прабабка. Как-то на досуге я произвел подсчет: из тридцати двух прадедов и прабабок Людовика Пятнадцатого шестеро принадлежат к дому Бурбонов, пятеро к дому Медичи, одиннадцать к дому австрийских Габсбургов, трое к Савойскому дому, трое к дому Стюартов и одна – датская принцесса. Подвергните такому испытанию самого лучшего породистого пса, самую лучшую породистую лошадь, и в четвертом поколении получите шавку и клячу. Как же, черт побери, вы хотите, чтобы этого закона избежали мы, двуногие? Вы же математик, Жильбер, что вы скажете о моих выкладках?

– Скажу, дорогой колдун, – отвечал Жильбер, вставая и берясь за шляпу, – скажу, что ваши вычисления меня пугают и укрепляют в мысли, что место мое – возле короля.

И Жильбер сделал несколько шагов по направлению к двери.

Калиостро остановил его.

– Послушайте, Жильбер, – сказал он, – вы знаете, как я вас люблю, вы знаете, что я готов на неисчислимые страдания, лишь бы уберечь от страданий вас. Так поверьте же мне. Примите один совет.

– Каков совет?

– Королю нужно бежать, королю нужно покинуть Францию… пока еще есть время! Через год, через полгода, быть может, через три месяца будет уже поздно.

– Граф, – возразил Жильбер, – посоветуете ли вы солдату уйти с поста на том основании, что оставаться на посту опасно?

– Если этого солдата окружили, обложили, теснят со всех сторон, выбили у него из рук оружие, так что он не в силах обороняться, а главное, если, рискуя собой, он подвергает опасности полмиллиона человеческих жизней, – да, в этом случае я посоветую ему бежать. И вы, вы, Жильбер, скажете это королю. И король потом уже прислушается к вам, но будет поздно. Так не откладывайте на завтра, скажите ему это сегодня; не дожидайтесь вечера, скажите ему это через час.

– Вы знаете, граф, по убеждениям я фаталист. Будь что будет! Если я буду иметь влияние на короля, король останется во Франции, а сам я останусь рядом с королем. Прощайте, граф, увидимся на войне и, быть может, уснем бок о бок на поле брани.

– Что ж, – прошептал Калиостро, – видно, как бы ни был умен человек, от судьбы ему никуда не уйти. Я искал вас, чтобы сказать вам то, что сказал, и вы меня слышали. Мои пророчества бесполезны, как пророчества Кассандры. Прощайте!

– Ну скажите откровенно, граф, – попросил Жильбер, остановившись на пороге гостиной и пристально глядя на Калиостро, – неужели и здесь, как в Америке, вы хотите меня уверить, что читаете судьбы людей по их лицам?

– Да, Жильбер, – отвечал Калиостро, – так же безошибочно, как ты прочитываешь в небе путь, по которому движутся светила, которые большинству людей кажутся неподвижными или блуждающими по воле случая!

– Но послушайте, кто-то стучится в дверь.

– Да, правда.

– Откройте мне судьбу человека, который стучит в дверь, кто бы он ни был; скажите, какой смертью он умрет и когда это случится.

– Хорошо, – произнес Калиостро, – идемте откроем ему вместе.

Когда Жильбер миновал коридор, описанный выше, он трепетал и не мог унять сердцебиения, хоть и сказал сам себе потихоньку, что принимать всерьез это шарлатанство просто нелепо.

Дверь отворилась.

На пороге показался человек благородной внешности, высокий, с волевым выражением лица; он бросил на Жильбера быстрый взгляд, в котором сквозило беспокойство.

– Добрый день, маркиз, – сказал Калиостро.

– Добрый день, барон, – отозвался вошедший.

Заметив, что взгляд посетителя вновь обратился на Жильбера, Калиостро произнес:

– Маркиз, это доктор Жильбер – один из моих друзей. Дорогой Жильбер, маркиз де Фаврас – один из моих клиентов.