Александр Дюма – Графиня де Шарни. Том 1 (страница 11)

Мужчины обменялись поклонами.

– Маркиз, – продолжал Калиостро, – благоволите пройти в гостиную и немного подождать, через пять секунд я буду к вашим услугам.

Маркиз, вторично поклонившись, прошел мимо Жильбера и Калиостро и скрылся в гостиной.

– Ну что? – спросил Жильбер.

– Вы хотите знать, какой смертью умрет маркиз?

– А разве вы не обещали мне это сказать?

Калиостро улыбнулся странной улыбкой, потом оглянулся, чтобы убедиться, что его не подслушивают, и произнес:

– Вы видали, как вешают дворянина?

– Нет.

– Любопытное зрелище. Приходите на Гревскую площадь в тот день, когда вздернут маркиза де Фавраса.

Потом, подведя Жильбера к двери, ведущей на улицу, он добавил:

– Посмотрите: когда пожелаете прийти ко мне, не звоня в дверь, так, чтобы никто вас не видел и чтобы вы сами никого не видели, кроме меня, нажмите кнопку сперва справа налево, а потом снизу вверх, вот так… Прощайте, извините меня: нехорошо заставлять ждать тех, кому недолго осталось жить на свете.

И он ушел в дом, ошеломив Жильбера такой уверенностью, которая возбудила в нем изумление, но не смогла победить его недоверие.

Глава V

Тюильри

Все это время король, королева и королевское семейство следовали далее по пути в Париж.

Из-за всех этих гвардейцев, которые шли пешком, из-за рыбных торговок, которые восседали на лошадях, одетые в латы, из-за всех этих рыночных торговцев и торговок, оседлавших разукрашенные лентами пушки, из-за сотни карет с депутатами, из-за двух или трех сотен повозок с зерном и мукой, захваченных в Версале и покрытых пожелтелой осенней листвой, кортеж двигался так медленно, что королевский экипаж, в избытке отягченный горем, ненавистью, страстями и невинностью, добрался до заставы только к шести часам.

Маленький принц в дороге проголодался и попросил есть. Королева оглянулась по сторонам: раздобыть для дофина немного хлеба было легче легкого, потому что каждый простолюдин нес хлеб, наколотый на штык.

Она поискала глазами Жильбера.

Жильбер, как мы знаем, последовал за Калиостро.

Если бы Жильбер был здесь, королева без колебаний обратилась бы к нему за куском хлеба.

Но она не желала обращаться с подобной просьбой к простонародью, внушавшему ей отвращение.

Поэтому она прижала дофина к груди и со слезами сказала ему:

– Дитя мое, у нас нет хлеба; потерпи до вечера, может быть, он появится у нас вечером.

Дофин указал ручонкой на мужчин, которые несли целые хлебы на остриях штыков.

– А у тех людей есть, – сказал он.

– Да, дитя мое, но это их хлеб, а не наш, и они явились за ним в Версаль, потому что, по их словам, в Париже его нет уже три дня.

– Уже три дня? – отозвался ребенок. – Значит, они не ели уже три дня, мама?

Обычно дофин, согласно требованиям этикета, звал мать государыней, но теперь бедный ребенок был голоден, как дети простых бедняков, и, проголодавшись, назвал свою мать «мамой».

– Да, сын мой, – отвечала королева.

– Стало быть, они очень голодные! – со вздохом заключил мальчик.

И, более не жалуясь, он попытался уснуть.

Бедный принц! Перед тем как умереть, ему не раз еще предстояло, как теперь, напрасно просить хлеба!

У заставы снова остановились, на сей раз не ради отдыха, а для того, чтобы отпраздновать прибытие.

Празднование выражалось в песнях и плясках.

Странная это была остановка: всеобщая радость была, пожалуй, не менее угрожающей, чем прежние ужасы.

И впрямь, рыбные торговки слезли с лошадей, принадлежавших прежде гвардейцам; к лукам седел они привязали сабли и карабины; базарные бабы и крючники слезли с пушек, которые явились в своей грозной наготе.

Все они стали в хоровод, окружив карету короля и отделив ее от национальной гвардии и депутатов, что как нельзя лучше символизировало грядущие события.

Этот хоровод с самыми лучшими намерениями, желая выказать королевской семье свою радость, распевал, кричал, выл, женщины чмокали мужчин, мужчины подбрасывали женщин, словно на циничных кермессах Тенирса[25].

Тем временем уже почти стемнело, а день был пасмурный и дождливый, так что хоровод, освещенный только пушечными фитилями да шутихами, представлял собой благодаря всем этим оттенкам света и тени фантастическое и едва ли не адское зрелище.

После криков, воплей, пения, плясок в грязи, продолжавшихся с полчаса, процессия оглушительно проорала «ура»; все, у кого только были заряженные ружья, – мужчины, женщины, дети – дали по выстрелу в воздух, не думая о пулях, которые мгновение спустя с хлюпаньем попадали в лужи, как крупные градины.

Дофин и его сестра заплакали: было так страшно, что они забыли про голод.

Проследовав по череде набережных, кортеж въехал на площадь Ратуши.

Там были выстроены в каре войска, которые должны были не допустить в ратушу никого, кроме королевской семьи и членов Национального собрания.

Тут королева заметила Вебера, своего доверенного лакея и молочного брата, австрийца, который прибыл вместе с ней из Вены; он силился миновать пикет и проникнуть вместе с ней в ратушу.

Она окликнула его.

Вебер бросился к ней.

Заметив в Версале, что национальная гвардия нынче в чести, Вебер оделся волонтером национальной гвардии и дополнил простой мундир знаками отличия офицера штаба: благодаря этому он выглядел внушительнее и мог принести больше пользы королеве.

Шталмейстер королевы дал ему коня.

Чтобы ни в ком не возбуждать подозрений, он всю дорогу держался в стороне, готовый, разумеется, тут же приблизиться к королеве, если в том будет нужда.

И едва королева его узнала и окликнула, он мигом очутился с ней рядом.

– Зачем ты так стараешься миновать пикет, Вебер? – спросила королева, по привычке обращаясь к нему на «ты».

– Чтобы быть рядом с вами, ваше величество.

– В ратуше ты мне совершенно не нужен, Вебер, – сказала королева, – а вот в другом месте мог бы принести пользу.

– Где же это, ваше величество?

– В Тюильри, дорогой Вебер, в Тюильри: там никто нас не ждет и, если ты не поспешишь туда прежде нас, мы не найдем там ни постели, ни спальни, ни куска хлеба.

– А! Превосходная мысль, государыня! – заметил король.

Королева говорила по-немецки, а король, понимавший немецкий язык, но не говоривший на нем, ответил ей по-английски.

Народ слышал их разговор, но не понял. В ответ на чужеземную речь, к которой народ питал инстинктивное отвращение, вокруг кареты поднялся ропот, грозивший перерасти в рев, но тут каре расступилось, пропуская карету королевы, и сомкнулось за ней.

Байи[26] – один из трех самых популярных людей в те дни, уже появлявшийся в поле нашего зрения во время первого путешествия короля, – теперь, в конце этого второго путешествия, во время которого штыки, ружья и жерла пушек прятались под позабытыми букетами цветов, ждал короля и королеву у подножия наспех приготовленного для них трона, непрочного, кое-как сбитого, поскрипывавшего под бархатной обивкой, воистину временного трона!

По поводу этого второго приезда мэр Парижа сказал примерно то же, что и по поводу первого.

Король отвечал:

– Я всегда с радостью и доверием возвращаюсь к жителям моего доброго города Парижа.

Король говорил тихо, голос у него сел от усталости и голода. Чтобы его слова услышали все, Байи громко повторил их.

Однако он – не то с умыслом, не то невольно – пропустил два словца: «и доверием».

Это не ускользнуло от королевы.