Александр Дюма – Графиня де Шарни. Том 1 (страница 3)
Но вы знаете по моим «Мушкетерам», которых дважды уже считали мертвыми и которые оба раза воскресали, что моих героев задушить куда труднее, чем императора.
А посему с «Анжем Питу» вышло то же самое, что с «Мушкетерами». Питу, который и не думал умирать, предстанет перед вами вновь, и я прошу вас в нынешнее время, исполненное тревог и революций, зажигающих столько факелов и задувающих столько светильников, не числить моих героев усопшими, покуда не получите траурного извещения за моей собственноручной подписью.
Да и тогда…
Часть первая
Глава I
Кабачок у Севрского моста
Если читателю будет угодно ненадолго обратиться к нашему роману «Анж Питу» и, открыв второй том, заглянуть на мгновение в главу «Ночь с 5 на 6 октября», он обнаружит там несколько немаловажных подробностей, которые недурно было бы освежить в памяти перед тем, как приступить к настоящему повествованию, потому что оно начинается как раз с утра шестого числа того же месяца.
Мы процитируем здесь несколько строк из этой главы, имеющих важное значение, а потом как можно более сжато подытожим факты, коими необходимо предварить продолжение нашей истории.
Вот эти строки:
«Как мы уже сказали, в три часа все кругом стихло. Даже Национальное собрание разошлось, успокоенное рапортами приставов. Можно было надеяться, что до утра все будет спокойно.
Но не тут-то было.
Во время всех народных движений, ведущих к революциям, наступают такие передышки, когда кажется, что все уже позади и отныне можно спать спокойно.
Но это заблуждение.
За спинами тех, кто производит первые движения, прячутся те, кто ждет этих первых движений, ждет, когда передовой отряд удалится на покой, не желая идти дальше – быть может, от усталости, а то и удовлетворясь достигнутым.
И тогда эти невидимки, таинственные носители пагубных страстей, крадутся в потемках, возобновляют движение с того самого места, на котором оно застыло, и, толкая колесницу все дальше и дальше, к самому краю, готовят страшное пробуждение тем, которые проторили им дорогу и улеглись спать, полагая, что главное уже сделано и цель достигнута».
В книге, из которой заимствованы вышеприведенные строки, мы назвали по именам троих из этих людей.
Позвольте же теперь вывести на сцену, то есть к дверям кабачка у Севрского моста, еще одно действующее лицо, которого мы до сих пор не назвали, хотя оно сыграло важную роль в событиях той ужасной ночи.
Это был человек лет сорока пяти – сорока восьми, одетый, как одеваются мастеровые, – в короткие бархатные штаны, прикрытые кожаным передником с карманами, наподобие тех, какие носят кузнецы и слесари. Он был в серых чулках и башмаках с медными пряжками, на голове у него было нечто вроде мехового колпака, напоминавшего вполовину укороченную уланскую шапку; из-под колпака выбивалась буйная седеющая шевелюра, пряди которой ниспадали до необыкновенно густых бровей и вкупе с ними укрывали от света дня большие, навыкате, глаза, живые и умные, с таким переменчивым, ускользающим взглядом, что невозможно было установить, какого они цвета – зеленые или серые, синие или черные. Кроме них, на его лице обращали на себя внимание нос размером крупнее среднего, мясистые губы, белые зубы и смуглый загар.
Человек этот, хоть и невысокого роста, был необычайно ладно скроен; запястья у него были тонкие, ступни маленькие, и, не будь его руки покрыты темным загаром, как у мастерового, привычного к работе с железом, легко было бы заметить, что кисти у него невелики и даже изящны.
Но стоило поднять взгляд от кистей к локтям и еще выше, туда, где под засученными рукавами рубахи вырисовывались могучие мускулы, можно было разглядеть, что при всей своей мощи мускулы эти были обтянуты тонкой, нежной и даже аристократической кожей.
Человек этот стоял перед входом в кабачок у Севрского моста, и на плече у него висело двухзарядное ружье, богато инкрустированное золотом, на стволе которого читалось имя Леклера, оружейника, как раз входившего в самую моду у парижских охотников-аристократов.
Нас спросят, быть может, каким образом столь прекрасное оружие оказалось в руках у простого мастерового. На это мы ответим, что в дни смуты – а мы, слава богу, видели, что это такое! – самое лучшее оружие попадает далеко не в самые холеные руки.
Человек этот около часу назад прибыл из Версаля и был великолепно осведомлен о том, что произошло, поскольку на вопросы кабатчика, подавшего ему бутылку вина, которой он даже не почал, дал такие ответы.
Королева едет вместе с королем и дофином; в путь они пустились около полудня; поселиться они в конце концов решили во дворце Тюильри, а значит, отныне в Париже хлеба будет вдосталь, потому что пекарь, пекарша и пекаренок в руках парижан.
А сам он, мол, ждет кортежа, чтобы поглазеть.
Это последнее утверждение было похоже на правду, хотя взгляд незнакомца с куда большим любопытством явно устремлялся в сторону Парижа, чем в сторону Версаля; это давало повод заключить, что он не считал себя обязанным давать полный отчет в своих намерениях достойному кабатчику, посмевшему его расспрашивать.
Впрочем, спустя несколько минут любопытство его, казалось, было удовлетворено. На вершине холма, по которому взбиралась дорога, появился силуэт человека, одетого примерно так же, как он сам, и занимавшегося, судя по внешнему виду, тем же ремеслом, что и он.
Этот человек шагал, тяжело переставляя ноги, словно проделал уже долгий путь.
По мере того как он приближался, все легче было разглядеть его черты и догадаться о возрасте.
Он был примерно в тех же годах, что и незнакомец: можно было с уверенностью утверждать, что ему уже, как говорится в народе, сорок с большим хвостом.
Черты его лица свидетельствовали о заурядности, низких наклонностях и грубых замашках.
Незнакомец пристально вглядывался в него со странным выражением на лице, словно единым взглядом хотел оценить, много ли низости и злобы таится в сердце этого человека.
Когда мастеровому, шагавшему из Парижа, оставалось не более двадцати шагов до человека, поджидавшего его у кабачка, тот вошел в дом, плеснул из непочатой бутылки вино в два стакана, стоявшие на столе, и, подняв один из стаканов, приблизился к дверям.
– Эй, приятель! – окликнул он. – Погода студеная, дорога долгая; не пропустить ли нам вместе по стаканчику вина, чтобы поддержать силы да погреться?
Мастеровой, шедший из Парижа, огляделся по сторонам, словно желая убедиться, что приглашение относится именно к нему.
– Это вы мне? – спросил он.
– Кому же еще, скажите на милость? Тут больше и нет никого.
– И вы предлагаете мне стаканчик вина?
– А что такого?
– Вот оно что!
– Мы ведь одним ремеслом занимаемся, разве не так?
Мастеровой во второй раз глянул на незнакомца.
– Одним и тем же ремеслом могут заниматься какие угодно люди, – возразил он, – все дело в том, кто мастер, а кто подмастерье.
– Вот пропустим по стаканчику, побеседуем и все выясним.
– Что ж, будь по-вашему, – отозвался мастеровой, направляясь к дверям кабачка.
Незнакомец указал ему стол и кивнул на стакан.
Мастеровой взял стакан, заглянул в него с таким видом, словно налитое в него вино внушало ему некоторое сомнение, но сомнение его рассеялось, когда незнакомец налил себе второй стакан до самого краешка, как и первый.
– Ну, – осведомился он, – мы, что ли, слишком гордые и гнушаемся выпить с тем, кому ставим выпивку?
– Да нет, ей-богу, напротив. За нацию!
Серые глаза мастерового на мгновение задержались на человеке, провозгласившем этот тост.
Потом он повторил:
– Да, черт побери, это вы хорошо сказали: за нацию!
И он одним духом осушил стакан. Затем утер себе губы рукавом.
– Ишь ты, ишь ты! – вырвалось у него. – Бургундское!
– Причем отменное, верно? Мне хвалили это питейное заведение; я завернул сюда по дороге и не раскаиваюсь. Да вы присядьте, приятель, в бутылке еще кое-что есть, а кончится бутылка, так в погребе найдется другая.
– Вот как, – отозвался мастеровой, – а что вы-то здесь делаете?
– Да видите, иду из Версаля, жду кортеж, хочу вместе с ним вернуться в Париж.
– Какой кортеж?
– Да какой же еще, если не тот, с которым король, королева и дофин возвращаются в Париж, а с ними придворные дамы и две сотни членов Собрания под охраной национальной гвардии и господина де Лафайета.
– Выходит, наш буржуа решился переехать в Париж?
– У него не было другого выхода.
– Так я и думал нынче ночью, в три часа, когда отправлялся в Париж.
– Ах так! Вы пустились в путь в три часа ночи и покинули Версаль? И вам не любопытно было узнать, что там происходит?
– Отчего же, мне очень даже хотелось узнать, что будет с нашим буржуа, тем более что – не сочтите за хвастовство – мы с ним знакомы, да только сами знаете, работа прежде всего! Тут и жена, и дети, и кормить всю эту ораву надо, особливо теперь, когда королевской кузницы больше нет.
Незнакомец пропустил оба намека, никак на них не отозвавшись.
– Значит, в Париже вас ждала спешная работа? – продолжал он допытываться.